Глава 29

— Пойди, погуляй, доченька, — велела вёльва со сталью в голосе. — Сходи к озеру, набери воды. Да не торопись.

Я открыла было рот, чтобы возразить. Мол, право имею узнать, кого Хейдвальд прислал по мою душу. Но тут мой взгляд упал на незнакомца. Гость чувствовал себя в нашем с Агатой доме вольготно, уверенно, словно и не в гостях, а у себя в спальне сидел. Мужчина по-прежнему восседала за нашим столом, перед ним стояла миска с кашей. Но еда его не интересовала. Синие, неправдоподобно яркие глаза неотрывно следили за каждым моим движением, за каждым вздохом. Даже если бы я закрыла глаза, то не смогла бы не почувствовать его присутствие. Его сила сгустила воздух в нашем доме, повисла в воздухе тяжёлой взвесью, следила из углов призрачными тенями.

Я на груди скрестила руки, показывая всем своим видом, что не хочу ходить. Но взгляд Агаты остановил меня, пригвоздил к месту. Взгляд, который не терпел возражений, не допускал вопросов. Взгляд, который говорил: «Уходи. И уходи немедленно. Здесь, рядом со мной, тебе сейчас не место».

Впервые за долгое время я почувствовала себя не ученицей, причастной к тайнам, а ребёнком, которого мягко, но неумолимо отстраняют, отправляют поиграть в сторонке, пока взрослые решают важные, опасные дела. К своему удивлению, я обрадовалась этому отстранению. Ну, почти обрадовалась. Любопытство терзало, но я верила Агате больше, чем себе. Эта отсрочка давала передышку, лазейку, позволяла сбежать из этого напряжённого места, наэлектризованного непонятными эмоциями и чувствами.

Здесь, в доме вёльвы, впервые на моей памяти запахло угрозой и невысказанными словами.

Я молча, ни на кого не глядя, накинула на плечи шерстяной плащ, грубый, но надёжный. Взяла плетёную корзину для хвороста и вышла, большой кувшин для воды, и вышла из дома, не глядя ни на вёльву, ни на незваного гостя, что нарушил покой мирного утра.

Лес встретил меня влажным, густым запахом хвои и прелой листвы. Пением птиц, нестройным и радостным, и постоянным, успокаивающим шорох мелких зверьков в подлеске. Каждый день, проведённый здесь, всё глубже и необратимее укоренял меня в этой дикой, первозданной, бесстрастной красоте. Здесь не было места человеческим интригам, подлости. Только простота и честность.

Я шла по узкой протоптанной тропинке к озеру, обходя знакомые выбоины и переступая через выпирающие корни деревьев, похожие на кости земли. Вдыхала свежий воздух полной грудью. С каждым шагом, с каждым вдохом тревога, зажавшая солнечное сплетение тугим узлом, понемногу ослабевала, распускалась.

Лес принимал меня, обнимал своими запахами и звуками, поглощал моё смятение, прогонял страх. Где-то высоко в кронах вдруг запела птица. Её голос, чистый и звонкий, как серебряный колокольчик, разрезал тишину трелью, что выворачивала душу наизнанку. Под ногами мягко шуршала опавшая хвоя, влажная и упругая от утренней росы, оставляя на кожаной обуви тёмные пятна. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотный полог крон, ложились на землю и моё лицо золотыми, тёплыми пятнами, слепили глаза, щекотали кожу.

Но мысли, упрямые и назойливые, всё равно возвращались к незнакомцу. К его спокойной, хищной уверенности. К тому, как он смотрел на меня — не как на человека, а как на диковинку, на трофей. Кто он? Не просто воин, не просто гонец.

Почему вёльва, которая никого не боится, выгнала меня, а его — оставила наедине с собой? И почему в глубине её глаз, когда она смотрела на него, мелькнуло что-то похожее не на гнев, а на… уважение? Или, что было страшнее, — на осторожный, древний страх?

***

У вёльвы

Едва дверь за девушкой закрылась, Бьорн отставил чашку с недоеденной кашей. Еда внезапно показалась ему пресной и безвкусной. Конунг выпрямился на скамье, пытаясь вернуть себе ощущение контроля, которое так стремительно ускользало.

Старуха стояла у очага, неподвижная, как изваяние. Её чуть согбенная, тщедушная фигура отбрасывала на стены длинную, пляшущую, неестественно большую тень. Тень казалась живой и внимательно наблюдающей. Вёльва молчала. Но это молчание оглушало громче любого крика. Давило на плечи конунга тяжелым грузом.

— К чему эта спешка, Бьорн? — наконец проговорила Агата, не открывая глаз. Голос женщины, тихий, скрипучий, прошелся по тишине как ржавый гвоздь по стеклу. — Или ты забыл, как обращаться к духам? Они не любят шума и топота. И не любят, когда им приказывают, как рабам.

Конунг, привыкший, что его воля — закон, а его появление — событие, сначала нахмурился от такой дерзости. Затем лицо мужчины, обычно открытое и решительное, приобрело жёсткое, каменное выражение, за которым взметнулась и скрылась вспыхнувшая ярость, которую хозяин держал в узде.

— Я пришёл, чтобы узнать волю богов, а не слушать твоё старческое брюзжание, — холодно бросил Бьорн. Слова падали в тишину кусочками острого льда.

Вёльва, наконец, распахнула ресницы, открыла глаза. Конунг отшатнулся от взгляда ведьмы. Тёмные глубокие озера, в которых не осталось ничего человеческого, смотрели на правителя. Не мигая.

Во взгляде целительницы не было ни страха, ни подобострастия. В них тлело нечто глубоко древнее, холодное, оценивающее. Словно сами блоги разглядывали наглеца, посмевшего дерзить божественной. Конунг выпрямился, стараясь держать спину прямо, плечи расправленными. Величие давалось с трудом. От Агаты шла невидимая волна, обжигая беспощадностью, пугая холодом вечной мерзлоты. В этом взгляде конунг наблюдал смены эпох, рождение и гибель целых родов и миров.

— Если хочешь говорить с богами, пришли мальчишку с яблоками и мёдом. По старому обычаю. Не дело тревожить покой вёльвы своим незваным присутствием. Я приду, когда сочту нужным. А ты жди. Как ждут все, — Агата замолчала, сила, что исходила от хрупкого женского тела, окатила холодом напряженное мужское тело.

— Ежели ещё раз переступишь мой порог без зова… — молвила вёльва медленно, намеренно оборвала фразу, позволив невысказанным словам повиснуть в густой тишине комнаты.

Угроза, осязаемая, острая, леденящая душу, пахла железом, старыми костями из древних могил, холодом вечности.

— Мои пращуры ходили по этой земле, когда твои предки пили воду из чужих ручьёв, молились чужим сущностям. Не испытывай благосклонность богов, конунг, не искушай судьбу, не моего проверяй крепость моего терпения, правитель Хальвдан. Оно не бесконечно.

Бьорн почувствовал, как по спине под рубахой, пробежал неприятный колючий холодок. Слова, сказанные вёльвой, — это не угроза вздорной старухи, возомнившей себя голосом богов. Это было предупреждение из глубины времён, от тех, чьи имена стёрлись из памяти, но чья сила всё ещё спала в этой земле.

Бьорн резку выдохнул, кивнул коротко, грубо, почти машинально, признавая правоту целительницы не умом, а нутром. Гордыня, раскалённая докрасна, горела в нём ядовитым огнем унижения. Но конунг давно перерос пылкую юность, стал опытным, умным правителем. Потому знал: когда клинок прижат к горлу, нужно отступить.