Глава 30

— Я пришёл не ссориться, — сказал конунг. Голос Бьорна звучал ровно и твёрдо, слова ковались из остатков самообладания. — Я пришёл за советом, Агата. Я услышал тебя, госпожа. Хорошо. В следующий раз пришлю мальчишку. Но раз уж я здесь, ответь мне сейчас. Времени мало.

Вёльва остановила рваную речь конунга. Не криком, жестом, властным взмахом костлявой руки. Очередное слово застыло в горле Бьорна, будто чья-то невидимая рука перекрыла возможность разговаривать. Конунгу нечем стало дышать. Показалось, что воздух в доме целительнице загустел ещё больше.

— Знаю, зачем ты пришёл, — Агата отвернулась, отпустила, перестала держать, отвела тяжёлый взгляд, неторопливо подошла к старому, почерневшему от времени сундуку.

Движения женщин стали плавными, ритуальными. Вёльва достала из короба потемневший от времени, затёртый частыми прикосновениями кожаный мешок. Бьорна заворожил тусклый блеск потёртостей. Мелькнула мысль: «Сколько судеб прошло через эту торбу? Сколько пальцев касалось кожи в поисках истины?» На одну долгую секунду конунгу стало беспокойно. Но воин быстро взял себя в руки.

— Конунг пришёл узнать, что ждёт его в походе, — вёльва не спрашивала, констатировала факт. — Дружина конунга точит мечи, конопатит корабли для похода на восток, к богатым незнакомым берегам. Конунг хочет знать, вернётся ли с добычей, покрытый славой. Или тело конунга соратники принесут на щитах, устроят погребальный костёр и развеют прах среди безжалостных вод, а имя твоё предадут забвению.

Ровный, почти медитативный голос вёльвы звучал завораживающе, погружал в транс, открывал в душе мужчины неведомые глубины.

Бьорн слушал, молчал, чувствовал, как от размеренных речей прорицательницы, от неумолимых слов кровь начинает стыть в жилах, желудок сжимается в холодный комок. Правитель не спрашивал, откуда колдунья знает. Глупый вопрос. Вёльвы говорили голосами богов. Всё знали, обо всём ведали. Всегда и всё знали. И никогда не ошибались

Прорицательница развязала устье мешка, одним движением высыпала руны на грубый деревянный стол. Костяные, пожелтевшие от времени и тайн, кости застучали по дереву сухо и звонко, как голоса давно усопших предков. Агата провела над ними ладонью, не касаясь, и тонкие бледные губы зашевелились, беззвучно задвигались, забормотали неслышно заклинания, призывая тени. Воздух в хижине загустел ещё больше, стал тяжёлым, сладковато-приторным от густого запаха сушёных трав, воска, благовоний и чего-то ещё, неуловимого и древнего.

Бьорн ждал, сжав кулаки так, что коротко остриженные ногти впились в загрубевшие ладони, оставляя красные полумесяцы. Конунг не боялся битвы, не страшился свиста стрел и лязга стали. Смерть в бою — почётна, о ней поют скальды в своих балладах.

Правитель страшился гнетущей, звенящей тишины перед пророчеством, этого жуткого мгновения, когда завеса между мирами живых и мёртвых, между сегодня и завтра истончается до предела.

Вёльва замерла. Резко, как марионетка с оборванными нитями. Глаза женщины, до того тёмные, проницательные и живые, вдруг заволокло молочно-белой пеленой. Зрачки исчезли, их поглотила пустота. Но слепота эта пронзала время, видела сквозь плоть и камень. Прорицательница смотрела не на конунга. Сквозь него. Сквозь стены, в самую сердцевину ещё не сотканного грядущего.

Дым, лениво струившийся из потухшего очага, вдруг зашевелился, закрутился в странные, замысловатые спирали, будто невидимый художник решил стереть нарисованное раньше. Прорицательница заговорила. Бьорн не узнал голос вёльвы, он изменился до неузнаваемости, стал глубже, грубее, старше.

— Не видать воинской удачи конунгу Бьорну, — вымолвила Агата, и каждое слово прорицательницы падало в тишину, как камень в глубокий колодец, отражаясь ледяным эхом в костях мужчины напротив. — Не дождаться конунгу славы, что поёт в крови его предков. Не обрести покоя в ярости битвы. И любви… любви не видать конунгу.

Бьорн почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его воинственное нетерпение, горячая уверенность сменились внезапным, всепоглощающим, леденящим душу страхом. Но это не было страхом смерти. Внезапный страх пустоты посмертия, бесславного конца и одинокой жизни.

— Не видать конунгу ни любви жены верной, ни тепла домашнего очага, ни верности детей, что зовут отцом… — голос нарастал, становился пронзительным, — …покуда змея, что оплела конунга кольцами своими, пригрелась на могучей груди, будет пить силу конунга, высасывать соки из корней древа рода Хальвдан! Пока тень, стоя́щая за спиной сына Рагнара, не будет повержена рукой конунга! Тень, что пожирает удачу Бьорна Хальвдана. Тень иссушает силу правителя, день за днём, ночь за ночью, пьёт и не может насытиться. Тень забирает жизненную силу, чтобы заполнить собственную пустоту. Но скоро от самого конунга останется пустая скорлупа!

— Что?! — Бьорн вскочил на ноги, скамья с грохотом опрокинулась. Лицо мужчины, мгновение назад бледное, пылало теперь гневом и ужасом. — Какая змея? Чья тень? Говори яснее, старуха! Иначе, клянусь Одином!

Бьорн не успел договорить. Внезапно комната погрузилась в темноту, когда же свет вернулся в хижину прорицательницы, всё кончилось.

— Вёльва… — позвал конунг, глядя на неподвижное женское тело, застывшее каменным изваянием. — Госпожа, ты жива? — хрипло спроси воин, стараясь уловить дыхание.

Внезапно прорицательница распахнула глаза. Бьорн отшатнулся, но тут же с облегчением выдохнул. Бельма исчезли. Агата новь смотрела на конунга обычным человеческим взглядом. Взор целительницы, полный глубокой печали и усталости, остановился на конунге. Вёльва тяжело опустилась на скамью. С губ женщины сорвался глухо стон, будто каждое произнесённое слово вытянуло из её старого тела год жизни, оставив лишь немощность и слабость.

— Я рассказала, что видела, — прохрипела Агата сорванным голосом, кинув короткий взгляд на руны. Костяшки потеряли свой цвет, казались выцветшими, тусклыми. — Я сказала. Конунг услышал. Ищи змею, конунг. Ищи того, кто ближе всех. Того, кому доверяешь больше всех на свете. Как самому себе.

Бьорн стоял, сжав челюсти, пальцы хрустнули, сжимаясь в кулаки. Могучая грудь яростно вздымалась. Разум его, привыкший к ясности строя и чести боя, метался в поисках ответа, лихорадочно перебирая лица соратников, дружинников. Его ярлы? То из верных псов задумал недоброе? Его воины?

Конунг глубоко вздохнул, приводя разум в порядок. Гнев улёгся, ум очистился, Бьорн вспомнил слова отца: «Запомни, сын, меч в руке друга всегда острее». Мудрый конунг произнёс эти слова после тренировочной сечи, в которой юный сын командовал частью дружины против второй половины, которую в бой вёл…

Хейдвальд.

Имя брата вспыхнуло в сознании ослепительной, обжигающей молнией. Но конунг тут же отшвырнул эту мысль, как отравленный клинок. Нет. Не может быть. Не Хейдвальд. Они делили хлеб и кровь, детские шишки и первые раны. Они вместе стояли у погребального костра отца, давая клятвы верности над дымом. Хейдвальд не мог… Он бы не посмел…

Но червь сомнения, однажды пробудившись, уже никогда не уснёт. Подозрение вцепилось острыми зубцами в самое сердце уверенности Бьорна, подтачивая доверие к молочному брату изнутри.

Конунг открыл рот, чтобы потребовать больше, заставить её назвать имя, сорвать покров с этой ужасной загадки, когда внезапно дверь в хижину распахнулась и снаружи донёсся крик. Приглушённый, далёкий, он показался криком птицы. Но через секунду крик повторился. Отчётливей, пронзительней, испуганный, крик разорвал тишину на части.

Женский крик, полный чистого, животного ужаса. Следом ветер принёс другие голоса: крикливые, визгливые, злые.

Бьорн замер. Вёльва подняла голову, в глазах прорицательницы, потухших и пустых после разговора с богами и духами, вспыхнула тревога, лицо исказилось яростью, застыло в жуткой гримасе. Такой конунг никогда не видел вёльву.

— Озеро, — выдохнула целительница, и в этом выдохе звенел леденящий ужас. — Моя девочка…

***

И снова Майя

Лесной покой оказался обманчивым. Я дошла до озера, с облегчением улыбнулась солнцу, миру, поставила корзину и кувшин на песок, разулась и побежала к воде. Холодная влага на миг успокоила меня. Я склонилась к озеру, умылась, пробормотала скорый заговор на покой души и сердца. Лёгкая рябь прокатилась по зеркальной поверхности, волна лизнула пальцы ног, влажный тёмный песок, округлые камни. Я засмеялась радостно, легко, отпуская тяжёлое утро. Снова наклонилась, чтобы зачерпнуть воды, умыться, смыть остатки тревоги. И в этот момент тишина взорвалась воплями.

Из-за густых зарослей ивы на меня с визгом набросились три фигуры. Я не успела даже отшатнуться от неожиданности. Руки, сильные, цепкие, вцепились в мои плечи, волосы, руки. Запах дешёвой ароматической притирки из полевых цветов, смешанный с потом и злобой, ударил в нос. Я задохнулась от боли, гнева, ярости.

— Держи её!

— Вот она, ведьма прокля́тая!

— Крепче держи! Руки, руки вяжи! Иначе колдовать начнёт!

Я узнала их по голосам. Девушки из селения, дочери кого-то из местных. Я ловила их взгляды, полные зависти и ненависти, каждый раз, когда шла с вёльвой по деревне. Но почему? Что я им сделала?

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Сердце заколотилось, пытаясь вырваться из груди. Я рванулась, пытаясь выскользнуть, вырваться. Трое против одной — расклад явно не в мою пользу. Девушки сильнее, крепче. Еще и подначивают друг друга, разжигая в себе злобу.

— Отпустите! Что вы делаете?! — хрипло выкрикнула я, с трудом отбиваясь от озверевших девок. Но горло свело судорогой от ужаса, крик едва расслышали.

— Молчи, колдунья! — рявкнула одна из них, рыжая и веснушчатая, с пышной грудью, крутыми бёдрами, в дорогой одежде. Молодуха с силой дёрнула меня за волосы, я вскрикнула от боли. — Из-за тебя Хейдвальд с ума сходит! Из-за тебя в большом доме раздор!

Троица обезумевших девиц вцепилась в меня ещё сильнее и потащила к озеру. Ледяная рука ужаса сжала моё сердце, перекрыла дыхание. Страх прокатился по телу горячей волной, сковав руки и ноги.

— Нет! Пожалуйста! Что вы делаете! — зашептала, силясь закричать, но голос не повиновался мне.

— А на что это похоже? — выкрикнула рыжая. Не станет тебя, спадёт колдовство, Хейдвальд в себя придёт!

Меня подтащили к воде, ухватили за руки, ноги, раскачали и швырнули в озеро. Тяжёлое платье моментально намокло, обвисло тяжёлой тряпкой, потянуло ко дну. Местное озеро было глубоким даже у берега. Старожилы рассказывали, что образовалось оно от пятки бога. Не рассчитал Один, наступил сильно на землю-матушку, вот и остался след, заполнился водой.

«Господи! Какая чушь лезет в голову! Я тону! Я сейчас утону! Помогите!» — хрипела я, не в силах вымолвить ни слова.

— Нет! Стойте! — мне всё-таки удалось вытолкнуть из себя вопль.

Я задыхалась, пыталась упереться ногами в скользкое дно, но сумасшедшие девицы хорошо подготовились, схватили длинные крепки палки-рогатки и загоняли меня дальше на глубину.

— Проверим, настоящая ли ты вёльва! — визжала другая, с узким, злым лицом, чёрными косами. — Настоящая не утонет! Духи воды её защитят!

Это было безумие. Примитивное, жестокое, детское безумие. Они верили в эту дикость. И эта вера делала их сильнее.

Ноги перестали ощущать дно, вода заливалась в рот. Я забила руками по водной глади, пытаясь выплыть, удержаться на поверхности. Дыхание перехватило от холода и паники. И тогда фурии утроили усилия.

Рогатинами перехватили меня за шею, стали пригибать меня к воде. Я видела перед собой искажённые злобой лица, солнечный свет, пронзительно-синее небо.

Вода хлынула в рот, нос, уши. Мир сузился до жгучей боли в лёгких, до бешеного стука сердца в висках, до темноты и пузырей воздуха, уходящих куда-то вверх, к свету, который я больше не могла видеть. Я дёргалась, пыталась вырваться, но острые крепкие палки в умелых сильных руках удерживали меня под водой не хуже железных клещей. В ушах стоял тугой нескончаемый гул, раздирающий перепонки.

Мысли путались, расползались. Грудь горела огнём. Я сейчас умру. Здесь, в этом холодном озере, из-за какой-то деревенской дурости. Бабушка… Матушка… Отчаяние, горькое и полное, сменилось странным, нарастающим спокойствием. «Я умираю...» — последняя мысль мелькнула в голове рыбьим хвостиком.

Темнота стала мягче. Боль в груди начала отступать, уступая место ледяной, пустой лёгкости.