Глава 32

Майя

Я прижалась лбом к мокрому плечу, чувствуя сквозь грубую ткань жар живого тела, биение сердца — ровное, мощное, не такое бешено-испуганное, как моё. Запах — мокрой шерсти, кожи, озера и чего-то ещё, сугубо мужского, простого, как еда или земля, успокаивал, возвращал из страха в реальность. Этот запах, этот ритм превратились в единственную точку опоры в мире, который только что пытался меня уничтожить и едва не ушёл из-под ног навсегда.

Я не видела мужского лица, но чувствовала крепость тела, слышала размеренное, ровное дыхание у самого уха. Мужчина нёс меня, не напрягаясь. С такой лёгкостью, словно ноша на руках ничего не весила. Как будто я в мокрой тяжёлой одежде не тяжелее охапки собранных трав. Мой спаситель шагал уверенно, спокойно. В этом спокойствии чудилась мне какая-то первобытная животная надёжность. Как у скалы, о которую разбиваются волны.

Но странное дело. Сквозь леденящую дрожь, что сотрясала меня изнутри, и колючий ком в горле от проглоченной воды и слёз, пробивалось странное, тихое, почти стыдное чувство. Не просто облегчение. Не просто благодарность. Это было… признание. Признание того, что в этом диком, жестоком, непонятном мире, где меня ненавидели за то, чего я не делала, где моя жизнь могла оборваться из-за глупой деревенской жестокости и суеверий, — в этом мире нашёлся кто-то, кто не раздумывая бросился в ледяную воду. Кто встал между мной и чужим безумием. Даже если причины поступка мужчины мне неведомы — долг конунга, прихоть, что-то ещё, — в этот миг ничто не имело ни малейшего значения. Он здесь. Он спас. А я — жива.

Солнечный свет неожиданно ударил по моим закрытым глазам. Кажется, уже совсем рассвело, и солнце поднялось над верхушками деревьев. Под веками заплясали противные красные пятна. Я судорожно сглотнула, пытаясь подавить новый приступ кашля. Мужчина осторожно, почти нежно, опустил меня на мягкий хвойный опад у корней старой ели. Рука конунга, большая и тёплая, какое-то время задержалась на моей спине, поддерживая и успокаивая.

— Дыши, — попросил мужчина снова. Его голос стал ровным, пропала хрипота, но в звуках всё ещё слышались отзвуки недавней ярости. — Медленно. Глубоко. Давай вместе. Ра-аз… Два-а-а… Молодец… не торопись. Умница…

Я кивнула, не в силах говорить, и попыталась последовать совету своего спасителя. На глазах выступили слёзы после первого вдоха. Воздух обжигал, но с каждым разом лёд внутри понемногу таял, горло работало всё лучше, дыхание не царапало гортань. На смену холоду приходил непонятный жар, накатывая то волной стыда, то остатками страха. Я сидела, обхватив колени посиневшими руками, меня била мелкая дрожь. Тело горело как в лихорадке. Мокрые растрёпанные волосы, вырванные из косы, липкими неприятными прядями приклеились к щекам и шее. Я, наверное, выглядела жалко и потерянно, как мокрый облезлый котёнок, которого случайно спасли от утопления.

Бьорн стоял надо мной, заслоняя солнце. Вода с его одежды капала на хвойную подстилку размеренными каплями. Конунг смотрел не на меня, куда-то в сторону. Я прислушалась и поняла: правитель наблюдает за тремя фуриями, которые на меня напали. Невольно залюбовалась мужским профилем. В этот миг лицо Бьорна казалось высеченным из гранита — жёсткое, непроницаемое, властное. Правитель, вершащий суд. А я… я оказалась проблемой, которую воину пришлось решать.

Я опустила глаза, одёрнула мокрый подол, прилипший к ногам, и вдруг сквозь туман в голове и лёгкий шум в ушах, почувствовала ещё один взгляд. Поёжилась от неприятных ощущений, осторожно повернула голову и застыла испуганным зайцем.

На опушке, в двадцати шагах от нас, в глубокой тени сосен, стоял он.

Хейдвальд.

Младший брат конунга не двигался. Просто стоял, прислонившись плечом к толстому, тёмному стволу, практически слился с тенями и деревом. И смотрел. Мужчина держался расслабленно, почти небрежно, но в позе, напряжении плеч чувствовалась глубоко скрытое недовольство, я бы даже сказала бешенство. В этот момент Хейдвальд больше походил на спящий вулкан, в котором ворочается древняя сила, чем на человека. Настолько неподвижно стоял, сверля меня взглядом.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь хвою, выхватывали из теней отдельные детали: скрещённые на груди руки, сжатые так, что костяшки пальцев побелели. Бледное, как у покойника, лицо, без единой эмоции. И глаза. Глаза Хейдвальда, обычно такие насмешливые, горящие внутренним яростным огнём, сейчас казались пустыми, холодными. Мёртвыми. Два осколка тёмного льда с самой высокой вершины.

Хейдвальд не сводил глаз с Бьорна, стоя́щего рядом со мной. Уверена, младший брат конунга не пропустил ни одной детали. Ни руку на моей спине, задержавшуюся чуть дольше положенного. Ни взгляд, каким правитель провожал трёх девиц. Разглядывал и меня: мокрую, дрожащую, беспомощно жавшуюся к его брату.

И в этом взгляде не было ни ярости, ни ревности, ни даже удивления. В нём читалось нечто гораздо более страшное — полное, абсолютное отсутствие эмоций. Как будто Хейдвальд наблюдал сцену из чужой жизни, которая не имела к нему никакого отношения. Как будто что-то внутри него вдруг щёлкнуло и погасло.

Мелькнула даже слабая надежда, что брат конунга перегорел своей одержимостью ко мне. Но нет.

Хейдвальд заметил, что я его обнаружила. Бледные, тонкие губы мужчины чуть дрогнули, искривились странной, болезненной гримасой, которую я не смогла расшифровать. Младший брат Бьорна медленно, не спеша, оттолкнулся от дерева, развернулся и беззвучно растворился в густой чаще леса, не проронив ни звука. Даже не попытался приблизиться или заговорить с нами. И это напугало меня намного больше.

После исчезновения Хейдвальда я задрожала ещё сильнее, холод сковал тело, облепленное мокрой одеждой. Я почувствовала, как по спине прокатилась новая волна страха. Кинула короткий взгляд на конунга, проверяя, заметил, или не заметил брата.

Бьорн, казалось, не обращал внимания ни на кого, кроме меня. Проводив взглядами несостоявшихся убийц, конунг занялся мной. В потемневших синих глазах мужчины я всё ещё считывала отголоски гнева. Конунг присел передо мной на корточки, лицо оказалось вровень с моим настолько близко, что я смутилась. Попыталась отклониться, но деревянное тело, скованное минутным страхом, не захотело двигаться. Так мы и сидели друг напротив друга с полминуты, молча, не отводя глаз.

— Можешь идти? — заговорил конунг. Голос его, чуть хриплый, подействовал на меня как горячая вода. Кровь внезапно хлынула к рукам, ногам, голове, согревая и прогоняя остатки паники.

Я кивнула и попыталась встать. Упёрлась ладонями в хвою, дёрнулась. Руки подкосились, ноги задрожали, сердце бешено забилось, я едва не упала на спину. Но сильная мужская рука не позволила опрокинуться назад. Бьорн прихватила меня за плечо крепко, по-деловому.

— Осторожно. Обопрись на меня.

Я снова кивнула, принимая помощь, и поднялась на ноги. Немного постояла, приводя в порядок дыхание. Конунг терпеливо ждал рядом, поддерживая за спину. Широкая ладонь приятно согревала даже сквозь мокрую ткань.

— Я готова, — прошептала, собравшись с силами.

Бьорн молча кивнул, и мы пошли по тропинке обратно, к дому вёльвы. Мужчина шагал рядом, не выпуская мою руку. Я крепко вцепилась в его ладонь. Мне казалось, если отпущу — тут же упаду. Брела домой и размышляла о двух разных взглядах. Таком яростном и спасительном, нежном и заботливом, синем, как озеро в ясный день. И другом — пустом, мёртвом, мрачном, как непроходимая лесная глушь.

В какой-то момент накрыло осознанием: моё спасение стало началом, той точкой, в которой сошлись линии судеб двух братьев. И что бы ни случилось дальше, обратного пути нет.