Глава 42. Мария Солер

В этот день мы должны были лететь в Париж. Признаюсь честно, я бы даже не вспомнила, потому что давно уже потеряла счет дням, сидя взаперти в своей маленькой квартирке. Но уведомление от авиакомпании, упавшее на почту, выбило меня из колеи. Завтра – Рождество. Поэтому сегодня мы с Арнау и горой подарков должны были сесть на самолет до самого романтичного города мира, чтобы отметить праздник с Мартенами. Должны были держаться за руки, целоваться под залпами салюта и вручать друг другу презенты в тишине нашей общей спальни. Но я сидела здесь, в коморке у парка Туро. Одна. И моим единственным спутником был раскрытый ноутбук, словно в насмешку раз за разом демонстрировавший мне напоминание пройти регистрацию. Мы купили билеты заранее. Подарки должны были выбирать на прошлой неделе. Вместе. Планировали нарядить елку в гостиной у Серра. А теперь… Эва ушла вчера вечером, хотя до этого почти каждую ночь проводила со мной. Сегодня у нее была какая-то внезапная съемка где-то на Монжуике, а от своего дома добираться туда Мендез было удобнее. Но рано утром, как в каждый из предыдущих дней, в дверь звонил курьер с завтраком из любимого ресторана моей подруги. «Я узнаю, если ты откажешься», – гласила записка, приляпанная прямо на пакет. Пришлось принимать. Я успела поковыряться в омлете и съесть половинку хлеба с помидорами и чесноком, а потом всплыло оно – первое уведомление. И день сразу потерял все свои краски. За двадцать один год своей жизни я ни разу не встречала Рождество одна. До смерти папы это был семейный праздник, когда все собирались за большим столом. Мама даже что-то готовила. После мы отмечали с Сарой, а со старших классов меня всегда приглашали куда-то друзья. В этом году приглашения тоже были. Оливия Монрей звала на горнолыжный курорт. Марта и Химена предлагали отметить в клубе, Валерия – в коттедже, который снимал ее потенциальный жених. Я отказала всем, потому что еще с лета знала, что это Рождество буду встречать с Арнау Серра, чего бы мне это ни стоило. А оказалось… как оказалось. Меня снова одолели слезы – от жалости к самой себе. Я ведь сделала все, что смогла – не мешала ему, опубликовала этот пост, в котором в очередной раз призналась в любви. Ждала, что он хоть как-то отреагирует. Но Арнау… Арнау продолжал делать вид, что меня не существовало, и это разбивало мне сердце даже сильнее, чем его обвинения, брошенные в нашу последнюю встречу. Тот хакер, которому написала Эва, просил несколько дней, чтобы добыть информацию. Прошло уже три, и на каждый мой вопрос подруга лишь отрицательно качала головой и уводила взгляд вниз, чтобы я не видела сочувствия и боли за меня в ее глазах. Мне снова приходилось ждать – и, наверное, я была бы не против это делать, если бы у моего ожидания была хоть какая-то цель, какая-то надежда. Но ничего не было. Даже если я получу доказательства, что всю эту шумиху поднял Карлос, что мне с ними делать? Пойти к Серра? Вряд ли он согласится меня выслушать. Возможно, и не поверит вовсе. Принести документы прямо к Агилару? Он лишь рассмеется мне в лицо. Если только найти другого адвоката и попытаться через него добиться… чего? Извинений? Они мне не были нужны, как и моральная компенсация. Мне нужна была обратно моя счастливая жизнь. А ее никакие Карлосы мне вернуть не смогут. Так и просидела полдня, разнося коробку с бумажными салфетками. Нужно было заставить себя делать хоть что-то – уборку, прическу, помыть посуду или застелить постель на крайний случай, принять душ. Но я просто сидела на ставшем родным за эти дни диваны и беззвучно плакала, комкая бумажные платочки один за одним. В итоге подняться с места меня вынудил звонок в дверь. Бросив взгляд на часы, я поняла, что это – очередной курьер Эвы с обедом, и на миг меня посетила мысль не открывать. Но я быстро ее отбросила: во-первых, если я не открою, об этом сообщат Мендез, и она первым делом вызовет сюда скорую и спасателей. Во-вторых, слушать ее очередную лекцию на тему моего слишком заметного похудения и глупых отказов я не хотела. В конце концов, мне не сложно принять пакет и забыть про него, спрятав в холодильнике. С трудом поднявшись на ноги, я поплелась в прихожую и даже не додумалась посмотреть в глазок, прежде чем распахнуть дверь, поэтому испытала шок, когда на пороге обнаружился не мальчик из доставки, а статная пожилая женщина в строгом деловом костюме и бежевом шерстяном пальто. Габриэлла Солер. – Мама? Она цепким взглядом осмотрела меня с ног до головы, одним этим заставляя чувствовать себя ужасной замухрышкой. Мама частенько так смотрела, когда кто-то из ее детей не дотягивал до идеалов, выстроенный в голове сеньоры Солер, но мне казалось, что с возрастом и началом самостоятельной жизни я подавила в себе такие глупые реакции. Оказывается, нет, еще не до конца. – Здравствуй, Рири, – по-деловому поздоровалась мама, перехватывая поудобнее свою сумку. – Можно войти? Я кивнула и отошла на автопилоте – в более вменяемом состоянии я бы удивилась тому, что моя мать не вторгалась как танк, а просила позволения. Но я все еще была выбита из колеи самим фактом ее появления в квартире, которая никогда не нравилась Габриэлле Солер. Пока я закрывала дверь, мама по-хозяйски оставила сумку и перчатки на комоде в прихожей, пальто повесила в шкаф и теперь медленным шагом двигалась дальше, внимательно осматривая место, в котором я себя хоронила. – Я не ждала гостей, – мрачно буркнула на опережение, пока сеньора Солер не начала сыпать претензиями за устроенный беспорядок. – Я вижу, – на выдохе ответила она, замирая у кухонного островка и заглядывая в пакет, оставшийся с завтрака. И промолчала, что для моей матери было пиком тактичности. Я же вернулась на свое любимое теперь место, шмыгнула носом и уставилась на мать, ожидая пояснений. Не просто так ведь она ко мне явилась, верно? Особенно с учетом наших отношений. После того, как я отказалась от модельной карьеры, мама поставила на мне крест: она была уверена, что ни в чем другом найти себя я не смогу. Мы тогда знатно поругались, и с тех пор наши отношения ограничивались редкими разговорами раз в неделю и совместным обедом в ресторане где-то раз в месяц-полтора. Нас нельзя было назвать подружками, мы не обсуждали какие-то личные темы, а после истории с Диего, когда тот вычеркнул сеньору Солер из своей жизни, мама и вовсе замкнулась. Она, конечно, и до этого была достаточно отстраненной и даже холодной, но потеря старшего и любимого сына больно по ней ударила. За эти два года она заметно постарела. Морщины, которые она обычно убирала у косметолога, теперь все яснее проступали на ее лице. Сара говорила, что Диего значительно сократил содержание матери, оставив ей только дивиденды от доли в компании, которые ей завещал отец, но я знала, что этой суммы вполне достаточно для ботокса и чего-то посерьезнее. Мне казалось, мама отказалась от части своих привычек вовсе не из-за финансового вопроса. Она просто иначе стала смотреть на жизнь и свое место в ней. – Как ты? – обернулась ко мне Габриэлла Солер. Я пожала плечами. – Выглядишь ужасно, – не стала жалеть меня мама. В этом она вся – говорить прямо и в лицо то, что она думала. Даже неприятное. Особенно неприятное. – Кроме тебя меня все равно никто не видит, – отбилась я, расправляя сжатую в руках салфетку. Надо было чем-то занять руки и взгляд, потому что воспринимать наставления матери, не видя ее, всегда было проще. – А ты планируешь сидеть в своей норе до конца жизни? – с легкой насмешкой спросила Габриэлла, прохаживаясь вдоль кухни. Наверняка выискивала очередные несоответствия ее представлениям о порядке, удобстве и красоте. – Понимаю, скандал вышел знатным. Но удар надо уметь принимать, милая. Особенно когда ты сама в нем виновата. Эти слова попали именно туда, где больше всего болело: по воспоминаниям, в которых Арнау говорил то же самое – все во всем этом хаосе виновна именно я. Слезы, которые я упорно пыталась прятать от матери, скопились где-то под подбородком, не давая дышать. Конечно, я не ждала от сеньоры Солер ни грамма поддержки – она никогда ничего подобного не демонстрировала, но и подобной резкости я не ожидала. Поэтому поступила так же, как поступала и раньше: восприняла все в штыки. – Ты пришла только для этого? – с трудом проглатывая ком в горле, спросила я, сильнее сжимая дурацкую салфетку. Плакать при матери я точно не собиралась, но для того, чтобы избавиться от бумажки, пришлось бы приблизиться к Габриэлле, а это чревато новыми обвинениями. – Сообщить мне, что я – шлюха, которая повелась на богатого папика? – Мария, что за выражения? – поправив свой идеально уложенный пучок, возмутилась Габриэлла Солер, но как-то без привычного энтузиазма. Словно по привычке. – Я, конечно, не одобряю твой выбор – все-таки, Арнау Серра старше тебя вдвое, да к тому же еще и принадлежит к числу адвокатской братии, которую я не особо жалую. Она прошлась вдоль дивана, придирчиво осматривая мою квартиру. Кажется, мама была здесь всего однажды – когда Диего и Хави только презентовали мне ключи. Тогда она морщила нос и говорила, что с возможностями старшего Солер он мог бы подарить младшей сестре и что-то более статусное. «Скворечник» – так она назвала мое гнездышко, в которое я влюбилась с первого взгляда. Собственно, в тот момент мы и разругались до той степени, в которой существовали до сих пор. – Но в чем-то я тебя даже понимаю, – закончила сеньора Солер, останавливаясь напротив и опуская на меня свои ледяные серые глаза. – И в чем же? Я не скрывала мрачной усмешки: мне сложно было представить хоть одну вещь, в которой мы с матерью могли бы сойтись. Но она мне улыбнулась – не холодно и отстраненно, а как-то… по-матерински? – Я когда-то совершила ту же ошибку. Мои брови непроизвольно поползли вверх, но я не успела и рта раскрыть, как мама заговорила: – Когда-то я тоже выбрала не того мужчину, – быстро улыбнувшись, она отвернулась, вновь принявшись мерить шагами мою квартиру. Но до того, как Солер успела спрятать глаза, я заметила промелькнувшее в них застарелое чувство – и это определенно было сожаление. – Давно, еще до вашего отца. Мне тогда было что-то около девятнадцати, и я впервые влюбилась. Сразу после этого мама шумно выдохнула и остановилась перед полками, где у меня стояли книги, статуэтки, фотографии и прочие мелкие прелести. – Он был всем хорош – внешним видом, умом, положением, манерой держаться. Старше на двенадцать лет – а тогда это казалось непреодолимой бездной. Его можно было бы считать даже идеальной партией, если бы не одно «но». Мама покрутила в руках фигурку балерины, которую мне когда-то давно подарила Эва. И еще раз тяжело вздохнула. – Он оказался женат. Балерина вернулась на полку, а я – в состояние шока. – В смысле – женат? Я не поверила. Точнее, не могла себе представить, чтобы моя мама – вся такая уточненная, аристократичная, не разменивающаяся на пустяки женщина вдруг закрутила интрижку с женатиком, который еще и старше больше чем на десять лет. Ведь я прекрасно помнила рассказы Сары о том, что папе пришлось очень долго добиваться расположения мамы – настолько недотрогой она была. – Вот так, – не глядя на меня, Габриэлла улыбнулась, в этот раз подхватывая мою фотографию, где мы с Эвой на фоне моря корчили друг другу рожицы. – Маленький недостаток, который я предпочла не замечать, потому что была без ума. Я застыла, не в силах вымолвить ни слова. Все мои обиды, вся злость на мать, все слезы – все это разом схлынуло, столкнувшись с таким откровением. Моя мать. Непогрешимая, холодная, всегда знающая, что правильно, а что – нет. И такой… грех. – Я не знала, – наконец прошептала я, сжимая в руке истерзанную салфетку. – Разумеется, – Габриэлла повернулась ко мне, и в ее глазах не было ни стыда, ни смущения. Только та самая усталая мудрость, что проступала в ней все чаще в последнее время. – Тогда я была уверена, что любовь оправдывает все. Что наши чувства – это нечто настолько возвышенное и особенное, что обычные правила для нас не писаны. Что его жена – просто помеха, досадное недоразумение. Она подошла ближе и села на край дивана, смотря на меня прямо. – А знаешь, что было самым страшным? – спросила она, и ее голос стал тише. – Не скандал, когда все раскрылось. Не осуждение. А то, что в самый трудный момент, когда на меня обрушился весь мир, он… отступил. Спас свою репутацию. Свою семью. А я осталась одна. С разбитым сердцем и клеймом «другой женщины», покусившийся на счастливый брак. Я понимала, что история мамы – не такая, как моя. Как минимум, Арнау не был женат – если только на работе, как максимум – он не отступал от меня, а наоборот – наступал, обвиняя. Но… Ее слова падали, точно камни, добивая те осколки, что еще остались от моего сердца. – Он предложил мне деньги, – продолжила мать, и ее губы искривились в горькой усмешке. – Не извинения. Не попытку все исправить. Деньги. Мол, это утешит меня и закроет вопрос. Как будто я была… испорченным товаром, который можно списать с убытками. Голос сеньоры Солер все еще звучал ровно, словно она рассказывала не о себе, а о ком-то другом, и я невольно восхищалась ее выдержкой и самоконтролем. Я догадывалась – по этой усмешке, по сияющим глазам – что маме до сих пор было больно, но на с этим справлялась. В отличие от меня. – Зачем ты мне это рассказываешь? – с трудом выдавила я. – Потому что я вижу тебя, сидящую здесь, в четырех стенах, – ее голос стал жестким, почти суровым. – Я вижу, как ты ждешь, что он придет. Что он поймет. Что он выберет тебя. И я вижу в тебе себя сорокалетней давности. Такую же наивную. Такую же слепую. Резко распрямившись, мама встала и подошла к окну, отодвинув край шторы. Дневной свет на секунду ослепил. – Мужчины, подобные Арнау Серра, милая, они не меняются. Они не идут на жертвы. Не рискуют тем, что выстроили годами. Их мир держится на контроле, логике и выгоде. А любовь… любовь для них – непредсказуемый и опасный фактор. От которого либо избавляются, либо пытаются контролировать. Как он и пытается сейчас, я уверена. Она обернулась, и ее взгляд был полон непривычной для нее жалости, прикрытой нежностью. – Он не придет, Рири. Не в том смысле, в каком ты ждешь. Он может предложить тебе сделку. Контракт. Финансовое урегулирование. Все, что угодно, кроме того, в чем ты на самом деле нуждаешься. Потому что он не способен на это. Так же, как не был способен на это тот мужчина в моей жизни. Я смотрела на маму, не отрывалась, слышала, как ее слова разносились эхом по пустой голове, и все мое существо отказывалось верить. Цеплялось за последние обрывки надежды. – Но Арнау… он не такой, – слабо возразила я. – Он… – Он что? – мать мягко прервала меня. – Он с тобой честен? Без страха показывает свои чувства? Борется за тебя, а не отгораживается от тебя юридическими документами? Ее вопросы были слишком меткими, и ни на один из них у меня не было ответов. Были только воспоминания. Его холодность в кабинете. Его отстраненное заявление. Его молчание. – Я не хочу, чтобы ты прошла через то же, что и я, – голос Габриэллы снова смягчился, и мама медленно приблизилась, вновь присаживаясь на диван, но в этот раз рядом со мной. – Потратила лучшие годы, ожидая того, кто никогда не придет. Разменяла свою жизнь на чужой страх. Ты сильная, Мария. Сильнее, чем я была в твои годы. Не позволяй этому сломать тебя. Ее тонкая, ухоженная ладошка накрыла мой кулак с несчастной салфеткой и несильно сжала. Это был первый раз, когда я ощутила материнскую поддержку. Да, она не была абсолютной, да, перед этим мама прямым текстом сказала, что я виновата в сложившихся обстоятельствах сама. Но она думала обо мне. Впервые думала как о живом человеке, а не средстве для достижения целей. – Отпусти, Рири, – спустя паузу продолжила мама, едва заметно поглаживая мое запястье большим пальцем. – Отпусти Арнау и свои чувства к нему. Я понимаю, что сейчас тебе кажется, что он – твоя единственная любовь, и другой такой уже не будет. Но это не так, милая. Твой человек тебя найдет сам. Как меня однажды нашел ваш отец. Вот теперь улыбка сеньоры Солер была самой искренней из всех, что я видела у нее за всю свою жизнь. Любовь наших родителей была безусловной, иначе вряд ли бы в их браке появилось столько детей, да еще и с такой разницей в возрасте. И я знала, что смерть папы очень сильно ударила по маме – поэтому она сейчас и отворачивалась, пряча слезы. Потому что, несмотря на всю свою холодность, любить Габриэлла Солер умела. Просто… не всех. – Я… – я запнулась, пытаясь поймать немногочисленные разбегающиеся мысли, и все-таки призналась: – я не знаю, что тебе сказать. – Да ничего и не надо, – сделав вид, что поправляла стрелки, а не вытирала слезы, мама отмахнулась и поднялась с дивана. – Я догадываюсь, что мои слова для тебя сейчас ничего не значат. Поэтому просто… подумай. Я во все глаза смотрела на мать, которая отбирала у меня салфетку, подбирала с журнального столика такие же бумажные комочки, а после все вместе несла в сторону мойки. Это Габриэлла Солер только что не стала продавливать свое собственное мнение как единственно верное? Это точно она предлагала мне подумать, а не указывала, что делать? – По-моему, мою мать похитили инопланетяне, – произнесла я, глядя на то, как со второй попытки мама находила шкаф, за которым пряталось мусорное ведро. – Кто вы и что сделали с настоящей Габриэллой Солер? Она закатила глаза и отвернулась, чтобы помыть руки, а когда разворачивалась обратно, ничто не указывало на то, что совсем недавно эта женщина проявила чудеса понимания, тактичности и заботы. – Надеюсь, ты не собираешься встречать Рождество в одиночестве, сидя в этой халупе? – обведя рукой пространство, поинтересовалась истинная сеньора Солер. – Это никуда не годится. Меня пригласили в гости к Гонсалесам, они точно не будут против, чтобы ты составила мне компанию. Так что будь готова к семи часам, я пришлю за тобой водителя. – Но… – я даже поднялась на ноги, собираясь стоять на своем, только момент был упущен. Та Габриэлла, которая готова была давать мне свободу, уже испарилась из моей квартиры. – Это не обсуждается, Мария! – произнеся мое имя практически по буквам, мама развернулась на каблуках и двинулась на выход. – К семи часам. Приведи себя в порядок, найди приличное платье. Если у тебя проблемы с макияжем и прической, скажи заранее – я пришлю к тебе стилиста. – Да нет у меня ни с чем проблем! – возмутилась я, следуя за матерью по пятам. – И Рождество я не собираюсь встречать одна, мы договорились с Эвой! – Ох, не обманывай меня, Рири, – даже натягивая пальто, мама умудрялась смотреть на меня с осуждением. – Я говорила с Эвой. У нее совершенно другие планы. Я мысленно прокляла подружку. Вот почему за эти две недели мать никак не попыталась со мной связаться: она нашла куда более простой способ добывать информацию. И это было вполне в духе Габриэллы Солер. – Поэтому завтра. В семь, – подхватив свою сумку, сеньора Солер быстро клюнула меня в щеку и сама открыла дверь. – И не думай отказываться! Она не дала мне даже попрощаться – с оглушительным хлопком я вновь осталась одна, пытаясь осознать все, что только что произошло. В прихожей еще пахло мамиными духами, не давая мне усомниться в том, что ее визит мне не привиделся, а слова – не прислышались. И нет, в этот раз я вовсе не о празднике у Гонсалесов. А о совете, который мама мне дала, основываясь на собственном опыте. Не ждать. Отпустить. Поверить. Каждое из этих слов вызывало острое отторжение. Как не ждать, когда я ждала две недели? Как отпустить, когда мое сердце разрывалось от мысли, что рядом больше не будет Арнау? Как поверить, что найдется «мой» человек, если он уже нашелся? Арнау Серра был моим, от кончиков пальцев на ногах до последней кудряшки на голове, со всем его цинизмом, недоверием и неумением любить. Я не могла его оставить! Зато мама вполне смогла оставить свои перчатки – и я, не думая, подхватывала их в руки и вылетала за дверь, надеясь, что Габриэлла еще ждала лифт. Но нет: один из двух уже спускался вниз, а второй отсчитывал этажи в плюс, но площадка перед ними была пуста. Какова вероятность, что перчатки мама оставила специально, чтобы завтра у нее был повод отправить за ними водителя, который должен был забрать и меня? Уверена, что стопроцентная. Поэтому мне оставалось только хмыкнуть и признать, что мне придется хорошенько забаррикадироваться изнутри завтра в районе семи вечера, если я не хотела никуда идти. Но я еще не успела додумать мысль до конца, когда тихий звон сообщил об остановке лифта, а разъехавшиеся в стороны створки продемонстрировали нежданного гостя. Моего гостя. Того самого, от которого дыхание замирало, а сердце – разбитое, но все еще любящее сердце – сбивалось с шага. – Привет, – замерев прямо у лифта, глухо произнес Серра. – Мы можем поговорить? Конечно. Разумеется. Да, черт возьми! Но сил открыть рот у меня не нашлось, поэтому я просто кивнула и отступила в сторону, пропуская Арнау внутрь. Поговорить. Определенно, нам пора это сделать.