16

— О, дорогая, ты неважно выглядишь! – встретила меня следующим утром Лида на пороге отделения. – Никак, не спала всю ночь?

Я мрачно кивнула. Не спала, пытаясь осмыслить свою ситуацию и жизнь как нынешнюю, так и будущую. Что меня ждет? Судьба матери-одиночки? Но это половина беды, у нас так многие в стране живут и справляются. Другая беда – это то, что я, не желающая никаких служебных романов, вляпалась по самые помидоры, умудрившись переспать и с начмедом и с заведующим. С начмедом еще ладно, он старый товарищ, с ним мы знакомы были еще до работы вместе, и я не претендую ни на его руку, ни на сердце, ни на прочие печени и селезенки. А вот с заведующим все гораздо сложнее – мы видимся каждый день, оперируем вместе, работаем бок о бок, и мне вообще не улыбается сейчас вариться в этой дурно пахнущей субстанции. Куда делись мои принципы не какать в этот горшок, когда я снимала трусы в ту ночь? Ведь знала же заранее, что ничего хорошего не случится. И даже если б я не залетела, все равно ситуация крайне гадкая.

— Я сейчас домой, отосплюсь, — зевнула Лида, прикрывая рот ладошкой, — а потом предлагаю встретиться где-нибудь в кафе. Надо тебе немного сбросить негатив, подруга.

— Давай, — вяло соглашаюсь я, завидев вдали Агату Юрьевну, которая что-то выговаривала молоденькой санитарке. – Ты ж на машине, заберешь меня?

— Конечно, только без опозданий, — Лида посмотрела на часы. – А то ты любишь задержаться на работе. Так что давай, в шестнадцать ноль-ноль я у входа на моей ласточке.

— Давай, — хлопнув ее по плечу, я пошла в раздевалку.

Настроение напоминало грозовую тучу – вот-вот шандарахнет молнией, может, даже попадет по голове. А в такой работе, как у меня, нельзя себе позволять шандарахать кого ни попадя куда ни попадя. Мы несем радость и свет. И любовь тоже несем.

Заведующий на пятиминутке очень странно на меня смотрел. Я боялась, что снова ему понадобится проводить задушевные беседы, к которым морально не была расположена, а потому слиняла быстренько, порадовавшись, что в родилке сегодня полный ахтунг. Вот и хорошо – руки заняты, думать некогда.

У нас недавно провели ремонт родблока, сделали индивидуальные родзалы, в которых можно было рожать хоть с толпой цыган и медведем с балалайкой. Лишь бы у всех имелась отметка о прохождении флюорографии.

Настя, молоденькая акушерочка, шепнула, кивая на девятый родзал:

— Сан Санна, там очень странные люди!

— Что с ними не так? – я взяла историю родов и прочитала ФИО роженицы – обычные ФИО, Смирнова Галина Борисовна.

— Ой, они хотят… Короче, у них с собой супница!

Настя, настоящая блондинка, светлокожая, сероглазая, возмущенно вспыхнула пятнами.

— Я им сказала, что это дичь полная, они теперь требуют врача! Сказали, что им надо самого лучшего. Я уже хотела за вами бежать, да вы тут вот идете, — громким шепотом выговорила она, сверкая глазами.

— Зачем им супница? У нас что, плохо кормят? – я себе плохо представляла, как эта столовая посуда могла облегчить роды.

С ножом, помню, была роженица, хотела, чтоб мы пуповину им перерезали, якобы, это еще ее прабабки нож, всегда вот только им и перерезали. Еще одни очень хотели с собой притащить кучу трав и зажигать их весь период схваток, но вот чтоб с супницей, такое у меня впервые.

— Она им не для этого! – зашипела акушерка. – Вот идите, они вам сами расскажут!

Натянув шапочку и маску, я шагнула к двери в родзал. Та автоматически отъехала в сторону, я отодвинула затемняющую штору и вошла.

— Добрый день, меня зовут Александра Александровна, я акушер-гинеколог, — представилась, глядя на лежащую на кровати худенькую женщину с длинными волосами, что смотрела на меня испуганно поверх круглых очков.

Радом с ней на стуле сидел такой же маленький и худенький мужчина с острой бородкой клинышком.

— Здравствуйте! – едва ли не хором приветствовали они, настороженно следя, как я подошла к раковине помыть руки, затем обработать их спиртом, и потом уже подошла к кровати, оценивая запись на экране аппарата КТГ (КТГ – кардиотокография – процедура, при которой записывается тонус матки и частота сердечных сокращений плода). Пока все было хорошо, малыш в порядке.

— Могу я вас осмотреть, Галина Борисовна? – улыбнулась я женщине, что все еще испуганно смотрела на меня. – Оценим раскрытие шейки, возможно, уже можно позывать анестезиолога для эпидуральной анестезии.

— Никакой анестезии! – взвизгнул мужчина. – Моя жена будет рожать естественным способом!

— Все способы родов – естественные, — стараясь дышать ровно, произнесла я в ответ. – И обезболивание только помогает женщине, дает ей сохранить силы.

— Мы отказываемся! – вновь заверещал мужчина. – Галя родит сама!

— Хорошо, — я мысленно сосчитала до десяти. – Согните ноги в коленях, пожалуйста.

Оценив положение плода, головки, открытие шейки, я посмотрела на женщину, что в ответ глядела на меня, словно испуганный воробышек.

— Открытие три сантиметра, схватки хорошие, — успокоила я ее. – Вам совсем необязательно лежать, вы можете двигаться, ходить, либо встать на корточки или на четвереньки, как вам будет легче. Аппарат КТГ я сейчас сниму, чуть позже мы снова будем мониторить состояние вашего малыша.

— И никакой стимуляции! – угрожающе брызнул слюной муж роженицы. – Мы отказываемся!

— В ней пока нет необходимости, — ровным тоном ответила я ему, ощущая желание как следует треснуть промеж глаз будущему папаше. – Схватки хорошие, будем надеяться, что так и продолжится.

В этот момент взгляд мой задержался на той самой супнице, что покоилась на подоконнике. Обычная советская супница из сервиза типа «Мадонна». У моей бабушки такой был. Его доставали только по большим праздникам, либо когда приходили гости, в иные дни весь набор хранился в буфете, тщательно оберегаемый от цепких детских ручек.

— Это для плаценты! – прокомментировал мое недоумение супруг Смирновой. – Мы отказываемся перерезать пуповину, она должна естественным образом сама по себе отсохнуть.

Вот оно что! Слышала я об этих «лотосовых родах», но нашего роддома пока они ни разу не касались. Я и не думала, что когда-нибудь такое случится здесь.

— Это вредно для ребенка, — ровным голосом ответила я, стараясь никак не выдать своего раздражения. – Плацента начнет разлагаться, ничего хорошего не будет, если она в этот момент не окажется отсечена от малыша.

По глазам Марины Борисовны я видела, что она напугана сверх меры, но ее деятельный муж, видимо, совсем потерял разум.

— Это мы сами решим! – высокомерно заявил он. – Сами решим, в какой момент нам отсечь пуповину. А плаценту мы вам не отдадим, знаю я, что вы потом из нее всякие омолаживающие средства делаете и продаете за миллионы!

— Я? – распрямила я плечи, гневно раздув ноздри, чувствуя, что еще немного, и супница окажется на голове у этого уникума.

— Ну, не вы сами, а ваши коллеги!

— Так! – рявкнула я. – Здесь вам не балаган, а родильный дом! Ни в какой супнице плацента храниться не будет! Если хотите, можете ее забрать и делать, что вам угодно, но у нас есть стандарт оказания помощи, и мы будем ему следовать. Без всяких советов.

— Георгий! – позвала с кровати роженица. – Подойди, пожалуйста! Мне легче, когда ты меня держишь за руку!

— Я буду писать на вас жалобу! – зашипел Смирнов. – Так и знайте!

— Пишите, — пожала я плечами. – Прям так и укажите, что доктор запретила хранить плаценту в супнице в послеродовом отделении. Можете в Кремль отправить, они там разберутся.

Явно не оценив моего юмора, мужчина сверкнул глазами, а я бросила перчатки в отходы и вышла из родилки, чтоб тут же закрыть лицо руками и захрюкать от смеха.

— Вот это кадр! – Настя подошла ближе и недоуменно смотрела на меня. – Он будет жаловаться, представляешь? Что я ему не разрешаю плаценту в супнице хранить! Надо начмеда известить, он же у нас главный по супницам в этом роддоме!

Сделав в истории все положенные записи, указав в том числе и о желании пациентов, я пошла в ординаторскую, посмеиваясь про себя. Надеюсь, мне никакая моча в голову не ударит, и я не возжелаю рожать необычным способом, где-нибудь на вершине Эльбруса в прыжке на лыжах.

— Саша! – Дмитрий Анатольевич стремительно вошел в ординаторскую и направился к моему столу. – Пойдем-ка поговорим!