24

— Уверена, что хочешь тут остаться? – Лида с сомнением оглядела крыльцо дачного домика, пока я доставала ключ и открывала входную дверь на веранду.

— Конечно, — кивнула в полуобороте и махнула рукой: — Заходи!

Дача принадлежала моей бабушке, после ее смерти отец остался единственным наследником, но спустя время переписал на меня, зная, как крепка была наша связь с бабулей. В память о ней я каждый год несколько раз приезжала сюда, чтобы убраться, выкосить заросший травой участок, отмыть старенький домик и баньку, которую еще дедушка построил. Деда я не успела узнать, он умер до моего рождения, но до сих пор благодаря его трудам можно было вполне комфортно мыться, если растопить печь и натаскать воды.

Рядом с нашей дачей соседи отгрохали себе большой особняк, разводили собак какой-то лохматой породы, и благодаря этому воришки обходили улицу стороной, предпочитая мародерствовать на других участках. Спасибо соседям, как говорится!

— А тут не так уж печально, — заметила Лида, затаскивая сумку и водружая ее на закрытый пленкой диван. – Ты тут регулярно бываешь, что ли? Потянуло к земельке? Скоро огурцы с помидорами начнешь выращивать, закатки делать, так и старость встретим.

— Фу, Лида, какие огурцы? – фыркнула я, слабо улыбнувшись. – Бываю тут не часто, видишь, пылищи сколько. На майские приезжала, порядок навела, больше не была. Огород зарос весь, дом грязный.

— Ну, я и спрашиваю, точно ли ты тут хочешь остаться? Что за дикое желание провести в берлоге время?

— Буду как медведица раненая, — пожала я плечами, — отлеживаться.

Оглядевшись, подметила, что за эти месяцы пыль тонким слоем покрыла все вокруг. Хорошо, что я тщательно укрывала всю мебель перед отъездом пленкой, благодаря этому отмыть нужно только пол и окна. Справлюсь.

Выписали меня два дня назад, и все это время я не находила себе места в квартире. Боялась, что туда заявится Николай или Дима, что начнут меня утешать, хотя я в этом вообще не нуждалась, или, что еще хуже, уверять с своей любви, которая тоже сейчас была как пятая лапа собаке. Психологически мне было очень тяжело. Я всегда считала себя железной леди без эмоций, и даже тогда, когда приходилось принимать мертвых детей, либо они умирали после родов, я переживала, конечно, но сейчас это касалось меня лично, и оказалось, что даже такой маленький комочек плоти с автономным сердцебиением терять тяжело. Он жил, и чуть-чуть ему не хватило силенок, чтобы прикрепиться, куда нужно.

Я старательно гнала от себя эти мысли, старалась больше читать художественных книг, зарегистрировалась во всех соцсетях, стала переписываться с забытыми одноклассниками, и все равно сосущее чувство пустоты и одиночества все больше захватывало меня. И некому было излить душу. Сидя в четырех стенах, я буквально умирала от удушья.

Разумовский, как следовало от него ожидать, приперся поздно вечером спустя сутки после операции, когда я уже начала вставать и ходить почти как человек, попросил Алену прогуляться в коридоре и долго уверял меня в своих пылких чувствах, и что между нами все по-прежнему. Пришлось вмешаться в горячечный бред. Не по-прежнему, и нет никаких чувств. Я поняла это очень четко, что с ним будущего нет, и пора перестать уже даже для здоровья эти недоотношения. Попросила Колю уйти и беспокоить меня исключительно по рабочим вопросам. А, поскольку мне дали больничный, а после я планировала уйти в полный отпуск, то эти самые вопросы могли еще долго не возникнуть.

— Давай, помогу тебе хоть, — проворчала Лида, скидывая балетки и ступая на грязный пол босыми ступнями. – Надо пол отмыть, да окна. Сортир тут на улице?

— Конечно, Лид, это ж дача, — пробормотала я, отчего-то смутившись. – Сейчас запущу холодильник, пусть пока работает, охлаждается, чайник поставлю, чаю с тобой попьем. Тут вода такая вкусная, скважина глубокая, бабушка кого-то просила пробурить побольше.

— Да уж, — мрачно хмыкнула подруга. – Я сама уже как бабушка, мне б кто пробурил.

— Фу на тебя, похабница! – засмеялась я впервые за пару дней. – Муж твой что, не бурильщик?

— Хуильщик, — не меняя выражения лица, отозвалась моя акушерка. – Отрастил пузо, лежит на диване, пивасом заливается по уши, потом храпит, как боров, какие там бурения? Заросла болотной тиной гладь старинного прудаааааа… — внезапно запела она, придавая всем известной песне иной смысл.

Часа три мы с ней драили мою дачу. Ну, вернее, как мы – Лида драила, а я готовила чай, потом поесть, потом мы долго сидели на крыльце, глядя на розовый закат.

— Ты итак дикошарая, Сашка, а тут совсем одичаешь, — заметила она перед тем, как уехать. – Придется навещать тебя. Когда на явку по больничному? На автобусе поедешь?

— Конечно, — я кивнула. – Тут в сезон ездит дачный маршрут, доберусь. Он до вокзала едет, а там пересяду на свой троллейбус, да прямиком до консультации докачу.

— И что, этим охламонам своим даже не сообщишь, куда скрылась, звезда моя? – лукаво усмехнулась подруга, намекая на Ананаса и Николая.

— Нет, конечно, Лид. Мне надо голову в порядок привести, — отозвалась я. – Я их обоих заблокировала везде, не хочу пока общаться. И ты не говори. Поживу тут, подумаю, устаканится все, потом решу.

— Ну, как знаешь, конечно, — она чмокнула меня в щеку, уселась в свою старенькую машинку и покатила к выезду из кооператива, а я вернулась к домику и снова уселась на крыльцо, вдыхая аромат цветущих трав и невесело размышляя о своей жизни.

Главное – помнить, что все пройдет. Говорят, это было написано на кольце царя Соломона – «Все пройдет. И это тоже пройдет». Через какое-то время боль утихнет, я смогу вернуться к обычной жизни, к работе, к общению с коллегами. Мне отчего-то сейчас не хотелось видеть вообще никого, особенно Диму. Он приходил ко мне в палату, смотрел на меня непроницаемым взглядом, пытался поговорить, но я молчала, и мужчина понял, что пока со мной ловить нечего. Да и в целом, мы слишком разные, чтобы у нас что-то получилось. Тот секс вообще не в счет.

О том, что нам было помимо секса о чем поговорить, что мы провели вместе потрясающий вечер, что с полуслова понимали друг друга и даже шутили одинаково – об этом я сейчас старалась вообще не думать. Может, если б он был понастойчивее в первые дни после приезда, то у нас бы получились какие-то отношения, но он принял мою позицию и даже не попытался ее изменить. Не завоеватель, короче. Видимо, ждал, пока я сама ему в руки упаду, как перезревшая груша.

— Груша – нельзя скушать, — мрачно заухала я каким-то странным горьким смехом. – Пожухлая.