31

— Я думала, ты бросила, — Лидос подкралась незаметно со спины, пока я стояла, прислонившись плечом к углу роддома, и курила, глядя невидящим взглядом куда-то вдаль.

Первая затяжка наполнила легкие вонючим дымом, заставив закашляться, согнув тело почти пополам, вторая пошла уже легче, и к концу фильтра организм вспомнил о своей пагубной привычке. Голова чуть закружилась, рот наполнился слюной – завтрака не было, и сейчас я ощущала поганый привкус, смешанный с тихой грустью. Наверное, так можно это описать, потому как с уверенностью назвать мое ощущение после совершенной операции никаким другим словом язык не поворачивался.

— Я бросила, — пожала я плечами, опуская трясущуюся руку вниз и покосившись на мою верную соратницу.

— Понимаю, — она кивнула и тронула меня за локоть. – Сань, ты… Молодец, что ли? Я не знаю, как тебе сказать. И что сказать.

— Ничего не говори, Лид, — повернувшись к ней всем телом, я вздохнула. – Когда я только пришла в этот роддом, у нас была такая роженица. И я стояла за спиной у Капитолины Андреевны и молилась, чтобы эта херня не случилась никогда в моей практике. Понимаешь? Сколько я тут работаю уже? Дохера. И вот случилось.

В горле появился комок. Это только кажется, что врачи черствые и не умеют сопереживать. Все мы умеем. И плачем над умершими пациентами и сострадаем больным и жалеем родственников. И я такая. Сколько раз мне доводилось принимать мертвых младенцев, столько раз я готова была бросить акушерство. К этому нельзя привыкнуть. И тут эта операция, буквально вывернувшая мою душу. Достать ребенка из живой женщины по частям. Слава богу, я не на работе, и сейчас пойду и зальюсь коньяком по самые глазки, чтобы хоть как-то стереть из памяти этот момент.

— Лид, ты иди, — я подняла голову. – Иди и работай, у тебя смена. Завтра приедешь ко мне на дачу, я там буду. А я тут постою еще чуток. Мне надо так.

Акушерка хлопнула меня по плечу и ушла, а я прикурила вторую сигарету. Пачка лежала в шкафчике на верхней полке, я и забыла о ней, пока не вышла из операционной и не спряталась в раздевалке от людей, которые смотрели на меня словно на монстра. Монстра, спасшего матку девятнадцатилетней девочке. Пройдет год, она забеременеет еще раз и родит уже живого и здорового малыша. А груз рождения мертвого так и останется на плечах Сан Санны.

— Саш?

Да чтоб тебя! Хотела уединения, а тут просто проходной двор какой-то!

— Да, Николай Матвеевич? – я выбросила сигарету и обернулась, смерив начмеда взглядом.

Морщинки у глаз, опущенные углы рта, хмурые брови. Переживает, что ли?

— Саш, давай поговорим? – он сделал шаг вперед и оказался совсем рядом. – С тех пор как тебя выписали из больницы, я не могу ни дозвониться до тебя, ни увидеть. Дома тебя нет, я приезжал раза три, телефон отключен, и даже твой отец не знает, где ты.

— Папа? – я усмехнулась, поднимая глаза и встречаясь взглядом с Колей. – Папа – мой человек, хоть мы и общаемся мало. Что ты хотел, Коль?

— Ну… Хотел, чтобы мы с тобой вместе… Пережили это горе.

Голос Николая был какой-то странный.

— Какое горе, Коль? Ты о том, что я сейчас мертвому младенцу внутри матки голову отсекла, а потом все остальное, и по частям вытащила? Ты про это горе?

— Я про нас с тобой, Саш, — он поморщился от моего тона, не делая попытки сблизиться.

— Что о нас? О каких «нас» ты хотел поговорить?

Сейчас была не та ситуация, в которой следовало обсуждать какие-то личные отношения между мной и начмедом. Но так думала, видимо, только я.

— Я ж тоже потерял ребенка. Нашего ребенка, — устало потер переносицу он. – И я тоже переживаю. И за тебя переживаю.

— За жену переживай, — резко ответила я ему, засовывая руки в карманы.

Ключей от кабинета там не было, чтобы их перебирать, и я сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Старалась дышать ровно, чтобы не выдавать волнения, и моя злость сейчас оказалась даже на руку – не так ощущается душевная боль после сложной операции.

— Чего мне за нее переживать? – Коля вдруг разозлился. – Я с института за тобой хвостом бегаю, Саша то, Саша се, Саша замуж пойдешь? Нет? Значит, давай так встречаться. Как хвост твой, блядь! Сколько раз я говорил, что готов развестись и прийти к тебе? Ты же крутишь хвостом, как змея! Трахаться со мной можно, а замуж за меня нельзя? Так, что ли?

Мне стало смешно. Фыркнув, я отступила на шаг, едва не свалившись с крыльца, а затем качнула головой.

— Коль, я тебе еще тогда сказала, что такие как я не для замужества. Я за работой замужем. Не надо меня попрекать. Ты счастливо женат, у вас дети. Пусть так и будет. А мы с тобой на этом закончим.

— Что закончим? – глаза начмеда налились яростью. – У нас ничего и не начиналось, чтобы заканчиваться. Думал, слава богу, залетела, приеду из командировки, соберу чемодан и к тебе перееду, будем жить, как нормальные люди, а она, блядь, закончить все собралась. И что дальше? Трахаться будешь с этим вашим Самойловым? Нравится он тебе? Залез в трусы без усилий, пощекотал там, ты уже и готова перед ним стелиться?

— Ты слова-то выбирай, Коль, — я сжалась, чувствуя, как гнев затапливает меня, сменяя острое ощущение боли. – Я тебе не жена и не любовница, чтобы так со мной разговаривать. Иди вон Тане своей таким тоном высказывай. Нет у нас отношений, не было и не будет. А то, что изредка… трахались, так все, прикрыта лавочка.

Резко развернувшись, я обошла по дуге взбешенного Разумовского, который едва не кипел, вошла в здание роддома и быстро направилась по коридору, кивая по пути изредка встречавшимся сотрудникам. Внутри будто огонь горел, смесь гнева и безнадеги. Думал он. Индюк тоже думал, да в суп попал.

Ворвавшись на свой этаж, я дошла до раздевалки, стянула с себя пропитанную потом робу, сбросила в бак для грязного белья и остановилась, выдыхая и стараясь унять ярость. Потом натянула шорты, майку, взяла свой рюкзачок и быстро направилась к выходу, забыв про то, что мы собирались с Самойловым в ресторан. Какой после всего этого вообще может быть ресторан?

В каком-то совершенном раздрае я вышла через черный ход больницы, прошла через больничный парк к неприметной калитке, ведущей на территорию МОРГа, миновала и его, затем оказалась на улице.

Светило солнце, ехали машины, люди спешили по своим делам, и только я, Саша Кибирева, врач акушер-гинеколог, стояла и не знала, куда податься. Впервые в жизни я оказалась в такой ситуации. Со всех сторон на меня давили и заставляли принимать решения, которые были противны моей собственной воле. Почему я должна учитывать чувства Николая? Он взрослый мальчик, который никак не может справиться с моим отказом выйти замуж в далеком прошлом. До такой степени переживал, что аж женился и счастливо живет с женой много лет, периодически эту Сашу, то есть, меня, сношая в свободное от работы время.

И Дима. Пришелец из Москвы. С квартирой там, со связями там, с будущим тоже там. Зачем ему я? Для редкого перепихона без резины? Или не редкого. Самое главное, что без резины.

В этот момент я как-то выпустила из головы, что накануне Ананас сделал мне предложение.

В обществе существовало мнение, что женщина без мужчины и в целом без семьи – ущербна. Почему-то про мужчин такого мнения нет. Живешь без постоянной бабы – красавчик! Трахаешь все, что движется – вдвойне молодец. Если я также буду себя вести, нормального мнения обо мне не будет. А мужик при этом хорош, делай так еще.

Ощущая внутри себя огромную черную дыру, я медленно шла вдоль по улице, вцепившись пальцами в телефон, который периодически вибрировал, сообщая о входящем вызове, но даже на экран смотреть не хотелось. Для чего? Узнать, что кто-то решил поковырять Сашу, добить ее нервную систему и поплясать на осколках души?

Нет.

Троллейбус довез меня до вокзала, где я пересела на дачный маршрут и уже совсем скоро входила в калитку на своем участке. Хотелось залечь под одеяло, забиться с головой в спасительную тьму и лежать там, как в домике, в безопасности и темноте. И плакать. Отчего-то это желание было наиболее сильным. Наверное, я устала. Выдохлась. Исчерпала свой резерв сил. И сегодняшняя ситуация с роженицей, и последующий разговор с Николаем оборвали тонкую ниточку, на которой еще держалось мое душевное равновесие.

Я не сильная. Я просто придумала себе, что я железная Саша, но на самом деле это не так. И не нашелся еще рыцарь, который поймет, что нет дракона. Что дракон – это я сама. И не надо меня убивать. Меня надо просто любить.