30

ДАНИЭЛЬ

Иногда мне кажется, что Снежинка родилась для того, чтобы проверять меня на прочность. Каждый мой принцип. Каждый мой вздох.

Я сходил с ума, думая, какой опасности она все время себя подвергает, видя кошмары о том, что её могут одним росчерком королевского пера растворить в Завесе. А она беззаботно смеялась в ответ на очередную идиотскую шутку Мигеля.

Я помогал, подсказывал, объяснял… А она недоуменно поводила плечиком и, не глядя на меня, уверенно выполняла все, что подсказывала больная фантазия магистра на полигоне и в залах.

Я пытался надавить авторитетом, задеть, намекнуть, вызвать в ней гнев и бурю, которую так привык видеть в ней… она же смотрела спокойно и соглашалась, не спорила.

А эти ублюдки, которые так и вились вокруг девушки? Все вдруг позабыли, что еще недавно боялись смотреть в ее сторону, будто, глянув, могут тоже каким-то образом попасть в жернова правосудия. Но в их пустых головах такие мысли не держались долго.

Особенно когда Эва, такая сладкая и красивая Эва, снова обрела уверенность в себе. Снова смотрела прямо, насмешливо прикусывала свои розовые губки, встряхивала волосами и летела вперед, будто птица.

Да Кастелло-Мельхор тоже не мог её пропустить. Эта двуличная сволочь разве что слюной не капала, когда замечал Снежинку. Она же совсем не обращала внимания на голод в его взгляде. На то, как он старается оказаться рядом с ней, перемолвиться словом. Как он тянет к ней свои грязные лапы…

И даже у Жоакина, который больше, чем кто-либо из нас всех пекся о секретности и необходимости попасть на Игры – именно он из нашей пятерки сильнее всех жаждал победы, понимая, что для него это будет отличное начало карьеры, в которой прочие не так уж были заинтересованы – не возникало мысли, что ублюдочный блондинчик может делать это ради победы в отборе.

И я понимал это. Но, пожалуй, единственная возможность зацепить девушку и заставить её хоть как-то… отстраниться от Хайме-Андреса была именно в том, чтобы намекнуть на его шкурный интерес. Не помогало. Эва не замечала ничего, будто жила в своем собственном мире. И пробиться в этот мир оказалось не под силу даже мне. Потому что… по большому счету, я и не имел на это права.

Кто я такой?

Капитан её пятерки? Поручитель, который готов был и в два, и в три раза больше денег отдать просто так, без всяких обязательств?

Мужчина, сходящий с ума от ревности?

Осознание собственных чувств меня потрясло. И я вышел, почти сбежал из столовой, потому что если бы не сделал этого, сказал бы что-то непоправимое.

И только потом понял, какую ошибку совершил. Упустил Снежинку… а я ведь не оставлял её после Дня Нового года одну. Как извращенец незримо провожал каждый раз до общежития и стоял под распускающимися деревьями, пока в крохотном оконце на самом верху не зажигался свет.

Боялся? Может быть.

Боялся за нее… во всех смыслах.

Я вернулся в столовую, но там уже никого не было. Не знаю, что меня встревожило, но я чуть ли не носом повел, пытаясь понять, куда она пошла. Ходил по коридорам с приглушенным светом – большинство студентов уже разошлись по комнатам – и прислушивался… И в какой-то момент резко остановился. Потому что из пустой аудитории быстро вышел Хайме-Андрес и, не заметив меня, пошел прочь. А потом… оттуда же вышла Снежинка. С отрешенным и каким-то мечтательным выражением лица.

Меня тряхнуло.

Воображение услужливо предоставило картинки, чем могут заниматься парень и девушка, спрятавшись от всех остальных.

Что он с ней сделал?!!

Что она… позволила?!

Что там произошло такого, что Эва настолько погрузилась в свои мысли и даже не заметила меня?

Глаза застлала пелена, и я встряхнул девчонку, пытаясь добиться внимания, которое мне было просто жизненно необходимо… Ну скажи, скажи что он просто подошел к тебе с каким-нибудь уродским предложением, а ты послала его! Я пожалею тебя, а потом пойду и переломаю его ноги, чтобы больше не мог ходить!

Не сказала. Начала огрызаться, нести какую-то чушь про Игру…

Я понял, что больше не могу. Взорвался. Наорал. И неизвестно что бы натворил, если бы она не посмотрела на меня прямо и тихо-тихо не спросила:

– А что?

Что меня волнует?

В её глазах сверкал иней. Нет, не холод… Почти прозрачная зимняя изморозь, которая обычно серым пятном покрывает поверхности, но когда выходит солнце, преображает все вокруг и превращает в сказку.

Мне вдруг показалось, что для Снежинки я и стал – пусть на короткое мгновение – этим солнцем.

И потому я ответил чистую правду:

– То, что кто-то кроме меня может к тебе приближаться. Трогать тебя. Говорить с тобой. Заставит… любить.

Она еще шире открыла глаза и еще тише прошептала:

– Заставить влюбиться не возможно. Это приходит… по-другому.

– Как? – спросил, словно зачарованный.

– Постепенно. Внезапно. Ночью, вместе со снами. Легко. С трудом. Когда понимаешь, что тебе нравится в человеке какая-то мелочь… то, как он улыбается. Или отбрасывает волосы со лба. Как говорит и напряженно смотрит…

– И такое… пришло к тебе? – голос мне изменил.

И выдержка была на грани.

Я медленно-медленно, стараясь не напугать, оплел её руками и чуть сдвинул, утапливая в нишу, закрывая от всего этого враждебного мира…

Сияние её глаз померкло, когда она опустила веки. А губы сжались, будто не желая выдавать больше тайн. Она не собиралась продолжать.

Я не знаю, что ее напугало и остановило… Но безумная надежда на то, что сказанное Снежинкой относилось ко мне, вспыхнула с такой силой, что я понимал – только на этом я могу еще долго продержаться. Годы.

Глупо?

Возможно.

Но именно в этот момент я осознал, что, пожалуй, понимаю, о чем она говорит.

И прижался губами к её закрытым глазам.

Её смеженные веки трепещут, словно крылья бабочки.

От Снежинки одуряюще пахнет, в этом запахе сразу все. Жизнь, невзятые пока вершины, сладость желания, искра и далекие берега. Близость женщины.

Я теряюсь в нем, и в этом трепете, почти неловко притягиваю девушку еще немного, легко-легко прохожусь дыханием по ее виску, где бьется голубая жилка, по нежной щеке и почти робко прикасаюсь к губам.

Она сама открывает рот и меня затягивает так, что вынырнуть назад – смерти подобно.

В моей жизни было много женщин. Веселых и откровенных студенток. Простушек из моего родного города. Опытных продажных блудниц из столичных домов. В моей жизни было много поцелуев. Робких и неумелых. Требовательных, ведущих к ярким, страстным ночам. Жестких, до искусанных пьяных губ.

Сливающихся в какой-то сплошной поток впечатлений, впрочем, как и лица всех тех, с кем я спал прежде…

Оказалось, что я помню только одни губы. Вижу только одно лицо. И пусть это и пугало меня до завесы, попробовав однажды, я больше не мог отказаться. Как не может маг отказаться от осколков. Это другое… это становится частью тебя. И забери – ты уже не будешь собой.

Потому я никому не позволю забрать у меня Снежинку. Даже ей самой.

Я целую её мягко, дразня и прикусывая, проводя языком, ныряя в жаркую глубину, сплетаясь и поглощая, чтобы отступить и дать ей исследовать мои губы.

Зарываюсь пальцами в её уже порядком растрепанную косу, перебираю гладкие пряди, а потом второй рукой вжимаю в себя, нагло давая почувствовать силу собственного желания и сходя с ума от ощущения мягкой груди, отделенной лишь несколькими слоями ткани… ничего, у меня хорошее воображение. И оно буквально взрывается самыми невообразимыми картинками, где Эва обнажена… близко… подо мной.

Я глажу шею, подцепляю пальцем жесткий воротничок, чтобы углубиться еще на пару сантиметров, пью её хриплые вдохи, когда мы отрываемся друг от друга на мгновения, и снова целую, снова тону…

Руки Эвы на моих плечах, начинают гладить мою спину, и снова ткань не помеха – кожа горит в тех местах, по которым она проводит, а ноги и руки подрагивают от желания подхватить её и унести в свое логово, в безраздельное пользование.

Я знаю, что не время и не место, что она вряд ли согласится и для нее все еще рано, но позволяю себе долгие минуты находиться в счастливом неведении. И только потом отпускаю, отрываюсь от нее, просто стою рядом, поглаживая по голове, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце…

– Провожу тебя Эва-Снежинка, – выдыхаю, наконец. – Не стоит мне больше стоять рядом… иначе не сдержусь.

Мягкий смешок.

И узкая ладошка, которая доверчиво укладывается на моей согнутой руке.

Меня топит, как лед в жаркий день. Я понимаю, что улыбаюсь, как идиот, и стараюсь взять себя в руки, но это удается с трудом. Мы идем медленно, будто не хотим расставаться раньше времени, и я упрашиваю всех богов не подсунуть никого нам по пути, чтобы не отвлекаться.

Те услышали. Студенты уже и правда разошлись по своим комнатам, а двор погружен во тьму. И я решаюсь на повторный вопрос.

– Ты расскажешь… о чем говорила с Хайме – Андресом?

И вздрагиваю от правдивого и немного задумчивого ответа.

– Он хочет снова быть со мной.

Вздрагиваю? Да меня просто трясет от бешенства!

Ну что, Даниэль, получил?

Я вдруг понимаю, что дико боюсь… боюсь, что Эва и правда снова может вернуться к этому напыщенному блондинчику. Снова сидеть с ним за завтраком, улыбаться ему, позволять себя целовать. И не только целовать, но делать все, что она позволяла делать ему, не мне.

Перед глазами проносится красная пелена, а внутренности сжимает. И только неимоверным усилием я заставляю себя не наорать на ни в чем не повинную девушку. Только осознание того, что она ответила – и это означает, что хоть немного доверяет – останавливает от непоправимых действий.

Но я осознаю, как напряглась моя рука. И, в ответ, её ладошка, будто испуганная, норовит соскользнуть… Перехватываю другой рукой, а потом спрашиваю тихим и максимально спокойным голосом:

– И ты хочешь снова быть с ним? Будешь… пробовать?

Останавливается. Смотрит на меня своими бездонными глазищами. А потом отрицательно качает головой:

– Нет. Нельзя быть с человеком, к которому не можешь повернуться спиной.

Я надеюсь мой облегченный вздох не был слышен в столице.

Мы идем дальше и молчим. С ней удивительно легко молчать. И просто находиться рядом. Я знаю, что завтра наступит новый день. В который мы, возможно, вернемся к своим ролям. Возможно даже не будем смотреть друг на друга.

Возможно снова столкнемся с неразрешимыми проблемами. Или врагами.

Но сейчас мне просто хорошо. А значит я не буду думать, что меня ждет завтра.