37

ДАНИЕЛЬ

Иногда чтобы порезаться не нужны лезвия.

И даже в магических осколках нет необходимости.

Кровоточить внутри может и от мыслей. От ощущения безнадежности собственных усилий.

Что бы я ни делал, Эва так и не начала верить в меня и мои поступки. Сколько бы я ни говорил, что она мне нравится, в ответ она лишь тихо улыбалась. Как бы ни тянулась она за поцелуями – не проявляла инициативу сама.

Я вообще не был уверен, что она хоть как-то выделяет меня среди прочих. И это чувство отравленным острием кололо меня каждый раз, когда я делал лишнее движение.

Растерялся. И от этой растерянности злился все больше. Мне все чаще хотелось уволочь Снежинку в сторону и отшлепать за то, что она сводила меня с ума. Я отодвинулся от нее, стал держать себя так же ровно, как держала она, но Эва, похоже, и не заметила. И как же это бесило! Как, порой, хотелось плюнуть на все и оставить её в покое! Только бы не проводить каждый день в этой бесполезной борьбе с преградами, которые она воздвигла вокруг себя.

А может и не было никаких преград? Ей просто не было нужно? И то, что вспыхивало, порой, в её глазах – нежное удивление, страсть, ожидание – было лишь сиюминутными эмоциями или вовсе моим наваждением?

А ее слова…. те слова, которые я лелеял в глубинах своей памяти, слова про любимых, не имели ко мне никакого отношения?

Не раз мне приходило в голову, что дело в ее воспитании. Во всех тех правилах, которые были вбиты с детства. И что, несмотря на ее положение, она все еще считала меня недостойным.

Да, мои бабушка и дедушка и правда служили в замках – но я буду последним, кто этого стесняется. Они сделали все, чтобы дать своему сыну приличное образование, пусть и не в Академии. И отец воспользовался всеми возможностями, а потом получил и новое имя. Не просто так – рискуя жизнью в Завесе.

Будучи весьма самобытным дельцом, к тому времени он уже скопил определенное богатство – мы были далеко не из нищих. Но по-настоящему большие деньги и признание пришли к нему тогда, когда перед фамилией Вальдерей появилась заветная приставка «до».

Я тоже оценил новые преимущества, вошел во вкус. Нет, я не стал считать благородные рода лучшими по сравнению с прочими, но увидел, насколько больше возможностей было у аристократии. Насколько разнообразней проходила у них – у меня – жизнь.

Так уж был устроен этот мир.

Мне нравилось учиться в лучшей академии. Появилась привычка выбирать. Нравились хорошие вещи. И пусть за это полагалась плата – порой несоразмерная – я был к этому готов. Как и любой из аристократов по рождению. Я приноровился. Где-то смирился, где-то продавил свои собственный взгляды. За пять лет возле Алмейрина, среди самых благородных и высокомерных, я научился не просто жить, разобрался в себе, в других, в особенностях сосуществования.

Ну, мне так казалось.

Потому что появление Эвы в моей жизни развалило все выстроенные грани. И хуже всего было то, что я был счастлив на этих развалинах. Но не согласен оставаться там один.

Я отстранился, чему немало способствовал финал, сборы, поездка. Дал ей возможность подумать, оценить происходящее. Может быть заскучать немного. По мне… какой я был только с ней.

Дал возможность себе не сорваться.

Потому что дурел, когда находился слишком близко. Потому что даже самый невинный жест заводил так, как в прошлом меня не заводили самые развратные ночи. Я думать уже не мог рядом с ней нормально… и единственной возможностью выполнять свои задачи было лишь держаться на расстоянии.

Шалея от образов, что мучали меня ночь за ночью. Да и днем тоже. Постоянно.

Да, я обещал подождать, но завеса ее раздери, потерял уже всякую уверенность, что мне было чего ждать!

На расстоянии стало немного легче. Я вроде бы научился себя сдерживать. И дал себе зарок, что если у нас ничего не выйдет, я все равно помогу. Что бы они ни придумала.

Но можно я при этом останусь живым… внутри?

Чтобы не отвлекаться на Эву в поездке, я раз за разом инициировал разговоры про Игру. И нашу стратегию в ней. Магистры тоже рассказали много интересного, хоть основное мы знали и без них.

Сама идея Игры пришла к нам из давно исчезнувшего государства. Только была она там на самом деле кровавой, жуткой – мало кто выживал. Сейчас же это лишь способ показать себя. И попрактиковаться – многие академии отправляли лучших студентов заведомо зная, что те проиграют. Но понимали, что это будет отличным стимулом для развития.

Принципы Игры не менялись год от года. Менялись ловушки, задумки, сама карта и расположение позиций. В этом тоже заключалось соревнование – но уже для магистров. Каждая Академия предоставляла свою ловушку или идею. Или особые грани, каверзные задания – тут уже не было никаких ограничений.

А потом довольные маги стояли и считали, сколько студентов попались.

Развлекались так.

Пятерки же «путешествовали» по пространству Игры, испытывая на себе все последствия фантазий устроителей. И преграды, и злобные твари – далеко не всегда имитации. А по итогу пять самых сильных команд из тех, кто не потерял ни одного человека – потери были часты и многие надолго задерживались у целителей – встречались на большой арене. Именно на ней в прошлом году и закончилось наше участие. Стечение обстоятельств, завеса, наши амбиции – а может все вместе – помешали нам стать победителями.

Приезда в Гимарайнш я ждал со смешанным чувством. С одной стороны мне очень хотелось показать, как далеко мы продвинулись. С другой – я переживал за Эву и за то, что здесь могло произойти. А еще… я уже двинулся вперед по опасной грани между взрывом и полным равнодушием.

И наш первый ужин в постоялом доме толкнул меня в определенную сторону. Я не хотел говорить то, что сказал за столом… не сдержался. Как не сдержался и дал знак придурку, облизывающемуся на Эву, чтобы не лез.

Я понимал, что другие парни обращают на нее внимание – даже мои друзья были бы счастливы быть с ней! – что рано или поздно она снова сделает свой выбор, но оказался не готов даже подумать, что этот выбор будет не в мою пользу.

Снежинка умчалась, а мне не оставалось ничего иного, как доесть в полном молчании и отправиться в малый двор, где я пару часов тренировался метать ножи, надеясь довести себя до той степени усталости, чтобы перестать думать обо всем этом.

Не перестал.

Видя мое настроение, Мигель утащил в альков, где уже расслаблялись другие студенты. В последний раз перед Игрой – в следующий раз мы будем пить за победу или поражение… Нет уж, пусть будет только победа!

В голове тупыми ударами билось раздражение. Мне надо было выплеснуть его хоть куда-то, видимо потому впервые за долгое время Мигель умудрился вывести меня на откровенный разговор. И не сказать, что я с ним согласился, но… заглянул внутрь себя. Так уж ли я прав? И разве не стоит Снежинка того, чтобы за нее бороться? Даже с ней самой?

Хоть я никогда ни за кого не боролся?

Ехидный внутренний голос напомнил, что как раз за нее я готов был рвать глотки еще с того самого момента, как увидел. И все мое дальнейшее поведение только доказывало это.

Я так задумался, что даже не отреагировал, когда ко мне на колени плюхнулась служанка, рассчитывающая заработать несколько лишних монет. И очнулся лишь когда она потянулась ко мне губами.

– Брысь, – нахмурился и едва ле не передернулся. – Не смешно.

Это уже Мигелю.

Но тот все-таки расхохотался. А потом вдруг посерьезнел и сказал:

– Знаешь, я рад, что отступил тогда.

Недоуменно поднял бровь.

– У вас… глубже, – пояснил он одной фразой и на этом вечер искренности закончился. Мы вяло перебросились еще несколькими идеями по завтрашнему выступлению, и я отрицательно покачал головой на предложение продолжить вечер.

Ноги сами понесли меня к комнате Эвы, но я не решился… Она ведь может быть все еще на взводе, а я так и не нашел слов, чтобы объяснить что-либо и не выглядеть при этом идиотом.

Ушел в комнату, скинул на пол пару подушек и улегся, почти не раздеваясь, в надежде отдохнуть.

Через некоторое время вернулись мои друзья, но я сделал вид, что сплю, хотя не спалось. И даже когда они погасили свечи и захрапели, я так и не смог расслабиться. Не из-за мыслей, нет – тревожное чувство внутри разрасталось, захватывая все больше пространства.

Я посмотрел магическим зрением на комнату, вокруг, не обнаружил никакой опасности и тихонько встал и вышел за дверь. Что за ерунда?

И снова меня потянуло к двери, за которой пряталась Снежинка.

Подошел и прислушался. Тихо. Наверняка спит – даже самые стойкие гуляки уже улеглись, понимая, что завтра им нужно быть в форме, время за полночь. Так на что я рассчитываю, стоя здесь? Что девушка тоже мучается бессонницей и думает обо мне? Все-таки я идиот…

Или нет?

Похолодев от ощущения чего-то непоправимого, я закрыл глаза и раздвинул зыбкие грани.

Её в комнате не было… Завеса, Снежинка исчезла из комнаты!

Рывком открыл дверь, не запертую на внутренний засов и убедился в этом. А потом выскочил в коридор, чувствуя, как меня накрыло волной паники, смывшей всю апатию и обиды…

Спокойно. Может быть все что угодно. Например, она захотела пить и спустилась вниз. Или устроилась с книгой где… Спустя двадцать минут я осознал, что на постоялом дворе её нет. Страх смешался с дикой злостью, в висках пульсировало, а руки инстинктивно сжимались в кулаки.

Идиотка! Где она бродит ночью в незнакомом городе?

Неужели пошла выведывать информацию? Одна?! Она же обещала, что не станет этого делать без меня!

И снова ехидный голос напомнил, что я не слишком-то способствовал тому, чтобы Эва обратилась ко мне за помощью…

Застонал сквозь стиснутые зубы и попытался мыслить логично. Мне надо было найти её. Потому что если с ней что случится… сдохну. И плевать, даже если она меня пошлет. Даже если она мне не симпатизирует. Лишь бы была жива.

Я сбежал снова вниз, прошел через темный зал во двор. А потом и на улицу, втягивая воздух и надеясь благодаря чутью определить хотя бы направление… И замер как зверь перед прыжком, заметив хрупкую фигурку в дорожном плаще, столь похожем на мой, которая показалась возле соседнего здания.

Меня затопило облегчение. И тут же – бешенство.

В несколько шагов я достиг застывшую Эву от моего появления и прорычал что-то невразумительное:

– Убью! Зацелую…

Рывком притянул её к себе, вжал в свое тело. Наши распахнувшиеся плащи взметнулись, давая больший доступ, ограждая нас от остального мира. А внутри этого кокона – лишь тонкая ткань, горячая кожа, грохот сердец…

Прозрачные глаза широко открылись, и Снежинка пискнула в моих руках, а я склонился и провел языком по её удивленно открытым губам, потом надавил, углубляя поцелуй, чувствуя, как меня ведет от её близости.

Она ударила меня кулачком, попыталась отстраниться, распаляя еще больше, но потом поддалась, выгнулась, застонала, запуская тонкие пальчики в мои волосы, прижимаясь ко мне все крепче… И вдруг замерла и укусила за нижнюю губу.

От неожиданности я оторвался от сладости её рта, а Снежинка отступила от меня на два шага и зло бросила:

– Не смей меня целовать! Служанок своих целуй!

– К-каких служанок? – ее слова доходили с трудом.

– Любых! – рыкнула.

– Снежинка…

– И называть так не смей!

– Да объясни ты!

– Будешь делать вид, что ничего не было? Я все видела! Тебя и ту девку в алькове!

Она говорила зло и обиженно, а у меня, против воли, губы расползлись в улыбке.

Ревнует! Меня ревнует!

– Снежи-инка, – пропел почти нежно. Девушка аж вздрогнула и озадаченно на меня уставилась. – Так ты следила за мной?

– Н-не подходи! И ничего я не следила… Мне просто надо было поговорить!

– Так давай поговорим.

– После того, что я видела?

– А что ты видела?

– Ты не отстранил её!

– Отстранил.

– Позволил тискаться с тобой!

– Не позволил.

– Целовался с ней!

– Это ты тоже видела? – заинтересовался.

– Нет, – буркнула. – Я ушла.

– А вот если бы не ушла, то узнала бы, что ничего не было. Я и прикоснуться-то позволил только потому, что так был погружен в мысли о тебе, что не заметил её. Мне сложно, мне больно с тобой Эва, меня ранит твое недоверие и показное спокойствие, ранит больше, чем мечи противников, но я не смогу, похоже, отказаться от тебя… или предать.

– Почему я должна тебе верить? – спросила с отчаянием.

Взял ее осторожно за подбородок и поднял лицо.

Растрепанная. Злая. Безумно красивая.

Моя.

– Посмотри мне в глаза, Снежинка, – прошептал, – Посмотри и сама реши, что есть правда. И как я на самом деле к тебе отношусь… как люблю.

Признание вырывается неожиданно, но я ни за что не пожалею, что сказал это. Потому что в глазах моей Эвы такое потрясение и… счастье, что в нем растворяются мои последние сомнения. Я снова прикасаюсь к ее губам.

Её тихий шепот:

– Даниель…

Мой вздох.

Как же хочется этих объятий, снова чувствовать нас, снова ее руки на моих плечах, тонкую талию под моими ладонями, горячий язык и сладость поцелуя…

Удовольствие катится по гортани вниз, заполняет грудную клетку до невозможности сделать вдох, спускается еще ниже. Я хочу большего, мечтаю о большем, но даже то, что мне позволено…

Невозможно вместить. (206ea)

Мы стоим одни во всем мире, бесконечность и самую малость, и только когда я понимаю, что мне не выдержать, что все барьеры рухнут прямо сейчас, и я не услышу ни ее робкого «да», ни её громкого «нет», отрываюсь от своей девочки и прижимаю её голову к своей груди, поглаживая по растрепанным волосам.

Сердце колотится как сумасшедшее, и мне нужна хотя бы минута, чтобы его успокоить. И когда я чувствую, что могу нормально говорить, осторожно, но твердо спрашиваю:

– Где ты была?