42

Я прихожу в себя ненадолго. Будто рывок из черной жижи, глоток воздуха, стон, что-то горькое у моих губ – и снова в бездну.

Где нет ни боли, ни мыслей.

Второй раз я даже успеваю открыть рот. Прохрипеть всего одно слово – «остальные?» – и получить удивительный ответ от кого-то.

– Все живы.

Все? Это правда? Нет, я не хочу засыпать и…

Жар и холод. Под кожей проносится огонь и тут же – множество ледяных игл впиваются во все тело. Кажется, изгибаюсь и кричу… И снова горечь на губах. А потом… потом вдруг становится хорошо. Спокойно и уютно.

Я даже вижу сны: что-то вкусное, счастливое, из прошлой жизни. И возвращаюсь к реальности почти отдохнувшей.

Сил хватает только на то, чтобы открыть глаза и убедиться – в лекарской. Ничем другим это унылое помещение с прикрытыми ставнями быть не может. Я не могу даже приподнять голову, но, тем не менее, делаю это. Пытаюсь встать. Потому что вокруг – никого, а мне нужны ответы. Немедленно.

Наверное, я своими попытками задеваю какие-то артефакты или просто создаю шум, потому как в комнату вбегает незнакомая женщина в простом темном платье, хмурится, глядя на меня, а потом досадливо машет рукой и уходит.

Возвращается с большой кружкой, которую настойчиво заставляет выпить – мне не лезет, но я пью, потому что она приносит не только общеукрепляющее зелье. Она еще и приводит Нельсона-Клебера да Коста-Мело. Отца Мигеля. Которого я и увидела на Арене.

И поверила в почти чудо. Потому что уж в чем я не сомневалась, так это в том, что мужчина не даст своему сыну погибнуть.

Заклятый друг моего отца выглядит вымотанным и, против обыкновения доброжелательным. Никаких застывших гримас и поджатых губ. Никакого холода в глазах.

И я вдруг с удивлением понимаю, что, несмотря на совершенно седые волосы, будто припорошенные инеем, он не так уж и стар. Да что там, точно не больше сорока пяти – и выглядит он сегодня повзрослевшей копией Мигеля, даже иронично поднятый уголок губ мне знаком.

Я открываю рот, но он только отмахивается:

– Я и так знаю все, что ты хочешь спросить. Все вы одинаковые… открываете глаза и тут же требуете ответов.

– Мы их заслужили, – все таки выталкиваю из себя слова.

– Заслужили, – он кивает, берет стул и садится так, чтобы мне удобно было на него смотреть. Я и смотрю. Не отрываю взгляда от его камзола, на котором закреплен знак Первого Советника.

Знак моего отца.

Да Коста-Мело замечает, куда направлен мой взгляд и вздыхает.

– Я никогда не хотел получить эту должность… так. Но кому-то надо было занять её и помочь Его Величеству разобраться.

Мои губы презрительно кривятся, но мои чувства направлены точно не на мужчину возле меня. И советник это понимает. Но не комментирует.

И слава богам.

– Все живы, – начинает отец Мигеля. – И магистры. Вы не знали – но на них направили пожирателей граней, чтобы внести еще большую сумятицу. Больше всего пострадали друг твоего брата, Габриель, двое эроимцев и… Даниель.

Он видимо различает панику в моих глазах и успокаивающе поглаживает по плечу:

– Нет-нет, не волнуйся, он уже пошел на поправку. Ты провела в лихорадке двое суток, ему тоже было не сладко, но все позади. Только с вашими четверокурсниками предстоит еще много работы, после того, как с ними «пообщался» да Валонгу и его жена. Да, мы знаем, кто был одним из исполнителей столь многоходового плана. И узнали бы раньше, если бы ты сообщила о своих подозрениях…

В его словах мне почудился упрек, и я не сдержала язвительного:

– Мне еще и эту работу надо было за вас сделать? Я не знала, кому можно доверять!

– Я понимаю. И потому доверилась тем, кому нужно, – он улыбнулся почти с отеческой гордостью. – Вы сделали невозможное, Эва-Каталина. Ты, твой брат, Даниель. Мы подбирались к этой истории и весьма успешно, но без вашей помощи и решительности, без вашей безграничной уверенности в собственной правоте, без готовности рискнуть своими жизнями…

Голос его пресекся, от волнения, но советник справился быстро и продолжил уже более спокойно.

– Питер-Дамиен был прав. И ты. Заговорщики действительно хотели втянуть в войну несколько стран, переделать границы, захватить власть… Убить королевские семьи. Да, обе, чтобы в Эроиме и Одивеларе началась смута.

– Вы нашли их?

– Исполнителей. Многих приближенных к, но… – да Коста-Мело скривился, – Пауки, что развязали эту историю, достаточно хитры, чтобы скрыть свои лица. Но мы найдем. Вы дали нам главное… время.

– А мои родители? Их отпустили?

– Понимаешь, все не так просто…

Я сделала рывок и тут же со стоном опустилась на кровать.

– Как вы… как король может теперь…

– Эва-Каталина, это не делается по щелчку, тебе ли не знать. Нужно собрать доказательства отсутствия вины твоего отца, но то, что расследование возобновлено… точнее, никогда не прекращалось говорит о многом.

– Что значит… не прекращалось?

– Лишь то, что Его Величество никогда до конца не верил в причастность своего друга.

– Но пытки… тюрьма…

– Многое было не так, как кажется. Но я пока не могу говорить обо всем. Просто знай – у вашего рода есть все шансы вернуться на политическую арену.

– К завесе политику! Я лишь хочу, чтобы моих родителей вернули живыми!

Обессилено закрыла глаза, чувствуя, как текут по лицу слезы.

– Не плачь, Эва… – сквозь наваливающуюся тьму я почувствовала, как меня накрывают одеялом, – Все будет хорошо.

Я проснулась следующим утром. И тут же мой день и комнату наполнили люди.

Меня допрашивали дознаватели – отец Мигеля тоже присутствовал, строго следя за тем, чтобы на меня не давили. И на возникающие у меня вопросы он отвечал – рассказал, что Питер-Дамиен и все, кто был готов перенести долгую дорогу – даже эроимцы – были отправлены в Алмейрин, в Гимарайнше оставалось лишь несколько человек.

В том числе мы с Даниелем, которого я не видела с того момента, когда потеряла сознание.

Меня кормили.

А я хотела увидеть лично, как Даниель дышит и разговаривает – наверняка ведь к нему тоже таскаются все эти люди в форме?

Меня лечили.

А мне нужно было убедиться, что его раны заживают…

Учили заново ходить – от нервного и магического истощения со мной случилась лихорадка, которая и повлияла на мое состояние.

А я выла, уже даже не внутренне, потому что потребность увидеть своего мужчину была сильнее, чем согласие с прописанным мне режимом восстановления. И к вечеру я поняла, что дальше так продолжаться не может. Как только ушли последние вопрошающие, со стоном спустила ноги с кровати и поползла в сторону выхода, держась за стенку.

Целительница нашла меня уже возле двери. Пошатывающуюся и пытающуюся отдышаться.

Я свирепо на нее посмотрела:

– Даже не думайте… Не дам уложить себя в кровать! Мне надо увидеть до Вальдерея.

Она вздохнула и вдруг улыбнулась, а потом подставила плечо:

– Пошли уже, помогу. А то он тоже пытается встать – но ему точно еще нельзя, раны могут открыться снова.

Путь до двери в конце коридора кажется мне бесконечным.

Но и он заканчивается.

Мы заходим внутрь, и я вижу Даниеля, который пытается привстать на кровати. И начинаю нервно хихикать.

В больничных широченных рубахах, всклокоченные, бледные – мы похожи на двух калек или умалишенных. Но когда его светлые глаза встречаются с моими, все становится не важно.

Женщина подводит меня к стулу, а я отрицательно мотаю головой. И она только возмущенно пыхтит, когда я пристраиваюсь на кровати рядом с Даниелем, который, не отрывая от меня взгляда, с трудом поворачивается на бок.

И говорит всего одну фразу. Не мне:

– Закройте дверь… пожалуйста.

А со мной разговаривает без слов.

Нам они не нужны.

Нам нужно просто смотреть друг на друга. Чувствовать запах. Слышать биение сердец. Переплетать пальцы.

Я глажу его по щекам, а он целует мою ладонь.

Он осторожно притягивает меня к себе здоровой рукой, а я вдруг рассказываю легенду про одинаковые глаза.

Я перебираю его темные волосы, а он обрисовывает языком мои губы.

Мы сплетаемся всеми конечностями и спустя некоторое время засыпаем, дыша в унисон.

Впервые за долгое время совершенно спокойно.

Так нас и застает магистр Ковильян следующим утром. Чуть морщится и поджимает губы – все в нашем положении против правил приличий, к тому же, мы его студенты. Но он ничего не говорит и я благодарна за это, потому что чувствую готовность Даниеля – и что уж там, потребность – дать отпор любому поползновению на наши объятия.

– Меня заверили, что через два дня вы будете в состоянии выехать. Торопиться в дороге не будем, но все же вам – и мне – пора. Его Величество желает видеть обоих.

Замираем. А потом я вздыхаю:

– Кто мы такие, чтобы противиться его воле.