Анна Корвин · Покажи мне любовь

«Солнечный луч и ласковый ветерок», так называли Кина, младшего сына господина Мо, правителя округа Юаньдао. Говорили, что Кин создан из солнечных лучей и золотых нитей и что за сто лет в здешних местах не рождалось более красивого человека. Когда он, с нежно-золотистой кожей, сияющими глазами цвета меда и золотыми волосами, наряженный в яркие шелка, благоухающий жимолостью и лотосом, проходил по улице, некоторые особенно чувствительные юные госпожи в обморок падали от такой красоты. Что же касается публичных женщин, молодой господин частенько проводил время в их обществе и был к ним щедр, однако, очарованные его внешностью и ласковым обхождением, они охотно обслуживали бы его и бесплатно.

Больше двух лет Кин провел при дворе императора, теперь же его призвали домой для участия в важном деле, имевшем значение как для благосостояния семьи, так и для процветания Чиньяня. От имени императора Камичиро господин Мо намеревался провести переговоры с князем Шу, в чьих владениях не так давно обнаружили залежи руд, необходимых для изготовления неких новых устройств. Господин Мо намеревался получить право на разработку, что дало бы ему возможность участвовать в предприятии, которым руководил лично император. Условия предварительно обсудили в переписке, и теперь князю Шу и господину Мо предстояло встретиться лично, дабы договориться обо всем окончательно.

И господин Мо, и его старший сын, и император Камичиро считали, что молодому господину Кину участие в этих переговорах пойдет на пользу. До сих пор, к вящему огорчению и гневу родителя, его второй сын не обнаружил никаких способностей и талантов, кроме дара тратить деньги без счета и соблазнять девушек. Камичиро и Мо сошлись на том, что в двадцать лет пора бы уже Кину подумать о чем-нибудь еще, кроме как распивать вино в публичных домах и по десять раз на дню менять наряды. Поэтому, завершив при дворе некую важную миссию (во время которой (вот уж редкость) никчемные таланты Кина оказались как нельзя более кстати) и после того оказав посильную помощь в усмирении враждебных племен, второй молодой господин отправился домой, дабы набраться ума-разума.

Разумеется, его отец не лелеял иллюзий по поводу того, что беспутный отпрыск вмиг станет образцом благонравия, в одночасье отказавшись от старых привычек. И уж тем более такая мысль не приходила в голову посторонним людям, не посвященным в причины, по которым молодого господина пригласили вернуться. Поэтому подготовка к празднику, коим являлось возвращение Кина, шла в городе Луайяне полным ходом. Молодые господа предвкушали совместные развлечения, куртизанки — приятные часы в обществе красивого гостя, а юные госпожи — что, может быть, одна из них наконец-то станет его избранницей.

И никому было невдомек, что сам предмет сих ожиданий в этот самый момент находится в крайне незавидном положении.

***

Привязанный к дереву, Кин бился в путах и отчаянно взывал о помощи. Однако здесь, в глухом лесу, услышать его было некому. Спутники молодого человека недвижимо распростерлись тут и там, пленника же стерегли бритоголовые разбойники в пестрых одеждах. Суровые лица испещрены шрамами, в руках сверкают обнаженные кривые сабли. Злодеи никак не реагировали на вопли пленника, невозмутимо дожидаясь своего главаря. По некоторым признакам несчастный Кин уже догадался, что его угораздило попасться не кому-нибудь, а злодею Сунь Хуну, звероподобному разбойнику-мужеложцу. Все торговцы детьми платили ему дань красивыми мальчиками. Не стоило труда понять, почему Кина не избили и не покалечили. Такое ценное приобретение, как он, должно было достаться Сунь Хуну целым и невредимым. А уж тот с Кином натешится всласть. Места живого не оставит. Ни снаружи, ни, если верить слухам, внутри.

Пленник рвался и верещал так долго, что успел ослабеть и охрипнуть. Возможно, прошло не более четверти часа — а может быть, и несколько часов. Наконец Сунь Хун соизволил явиться. Приземистый кривоногий мужчина враскачку вышел из чащи и глумливо осклабился при виде Кина, который издал вопль ужаса, ибо внешность разбойника превосходила самые красочные описания. Дело было даже не в устрашающей внешности, а в плотоядном оскале, который появился на, с позволения сказать, лице этого человека при виде стройного красавца, которому предстояло его ублажать.

Сунь Хун не спеша подошел к пленнику. Кин сморщился от отвращения, когда его обдало смрадным дыханием из оскаленной пасти с кривыми желтыми зубами. Разбойник схватил его за подбородок и повернул к себе с явным намерением поцеловать. Кин зажмурился и стиснул зубы, поняв, что если сейчас это случится, то он, без сомнения, тут же умрет. Мысль, приносившая некоторое облегчение, ибо сама смерть не могла быть хуже того, что Сунь Хун проделает с Кином в дальнейшем.

Однако голова Сунь Хуна внезапно откинулась назад, и сам он, выкатив помертвевшие глаза из орбит, бесформенным кулем свалился у ног Кина. По поляне пронесся смерч, скосивший разбойников, точно росистую траву. Не прошло и нескольких мгновений, как все они попадали бездыханными, а вихрь оказался юной широкоскулой девушкой, которая с красивым шелковым звуком преспокойненько вложила меч в ножны — перед этим, впрочем, сделав легкий «вжух», освободивший Кина от веревок.

Все ещё не в силах поверить в случившееся, Кин отделился от дерева и сделал несколько пробных шагов на неверных ногах, которые все ещё немного дрожали от пережитого потрясения.

— Кто ты? — потирая затекшие запястья, спросил Кин. — И как мне отблагодарить тебя?

Восстановив самообладание, он отвесил девушке легкий грациозный поклон.

— Прими мою сердечную признательность. Ты избавила меня от участи худшей, чем смерть.

Девушка не отвечала, и Кин пнул ближайшего к нему слугу.

— Вставай! Хорош притворяться!

Тот ещё немного полежал, дабы убедиться, что опасность миновала, и не желая слишком явно выдавать себя, однако вскоре издал жалобный стон и пошевелился. Вслед за ним и другие, охая и ахая, принялись подниматься и озираться.

— Трусы! Бездельники! — презрительно ругался на них Кин.

Впрочем, деньги и лошади остались при них, а это самое главное. Кин вновь обратил взор на незнакомку. Та, одетая в короткую куртку на запах с широким кожаным поясом и штаны, заправленные в короткие сапожки, спокойно стояла, наблюдая за ним. Судя по кинжалу и короткому мечу, а также немыслимой скорости, с которой передвигалась девушка, она недурно владела боевыми искусствами и была опытной воительницей. Кин успел уложить нескольких разбойников, прежде чем его схватили, но до этой девушки ему было далеко. Впрочем, особенной тяги к драке он никогда не питал, а от запаха крови его мутило, так что надолго задумываться об этом он не стал. Довольно с него на сегодня переживаний.

— Как твое имя? Как я могу отблагодарить тебя? — снова спросил он девушку.

Та не ответила и продолжала молча смотреть на него.

— Предложить тебе деньги было бы оскорблением, — заметил Кин, оценив явно дорогое, тонкой работы оружие незнакомки, составлявшее странный контраст с ее безыскусной прической и невзрачным нарядом. — Вот что…

Потратив некоторое время на обыск самого себя, он наконец выудил из недр одеяний заколку для волос с украшением в виде цветка айвы. В карманах Кина всегда было полно подобной милой чепуховинки, предназначенной услаждать непритязательный вкус юных служанок, подавальщиц, торговок сладостями — девиц простого сословия, которых молодой господин решил одарить своим мимолетным вниманием. Если девушка хороша собой, любезна и у нее приятная улыбка, почему бы не побаловать ее безделушкой, рассуждал он. Благодаря этой привычке у него нашелся подарок и для спасительницы.

— Пожалуйста, возьми на память. Меня зовут Кин, я из имения Журавлиная Долина, младший сын господина Мо. Когда придумаешь, что хочешь в награду, можешь найти меня там.

Он поклонился, прижав руку к сердцу, и с улыбкой взглянул на девушку.

— Раз ты не желаешь представиться, буду звать тебя Серебряный Вихрь, — сказал он. — Твой образ навек запечатлен в моем сердце.

Он вскочил на коня и умчался в сопровождении спутников. Девушка же, точно завороженная, долго смотрела ему вслед, а затем восхищенно залюбовалась подарком.

Стоит ли говорить, что ее образ выветрился из памяти Кина, стоило ему скрыться за поворотом. Равно как и все слова, что он говорил, и улыбка, которую подарил ей. Ласковые речи и обольстительные улыбки Кин расточал с той же непринужденной грацией, с какой потягивается кошка. Для него это было как дышать — они слетали с его уст сами собой и ничего не стоили, и, стоило Кину ими поделиться, он тут же о них забывал.

Доехав до развилки дорог, Кин ненадолго задумался. Перед ним стоял трудный выбор. Можно было направиться домой и, ещё не вполне придя в себя от пережитого, отвечать на назойливые расспросы и нудные поучения отца и брата. Или… повернуть в сторону города, где играла музыка и зазывно горели разноцветные фонари, и провести ночь в обществе душистого вина и прелестных женщин.

Размышления не заняли много времени. Отправив спутников в поместье небрежным взмахом руки, своего коня Кин решительно повернул в Луайян. На лице заиграла улыбка: его ждала дивная ночь, полная радости и удовольствий. Остатки переживаний, связанных с нападением разбойников, начисто выветрились из его головы.

***

Ночь молодой господин Кин провел в кутежах и веселье, перемещаясь из одного увеселительного заведения в другое, наслаждаясь изысканной едой и заливая в себя чаши вина без счета. Завершив гульбу в объятиях куртизанки и трижды убедительно доказав ей, что никакие гнусные мужеложцы не отобьют у него охоту к прекрасному полу, утомленный и довольный Кин незадолго до рассвета с огромной неохотой выполз из ее постели. Добравшись до поместья и зайдя к себе за чистой одеждой, он пошел к горячему источнику — освежиться.

Источник находился в живописной бамбуковой роще, где журчал ручей — его мелодичные переливы в этот тихий предрассветный час пели особенно нежно и звонко. Остановившись на берегу, Кин скинул одежду, явив миру прекрасное тело с четко прорисованными мышцами, длинными стройными ногами, узкой талией, прямой спиной и точеными плечами. При всей любви к плотским удовольствиям и праздной неге, Кин относился к своему телу с нежностью и восхищением и ежедневно утруждал его тренировками, дабы оно оставалось безупречным как можно дольше.

Со вздохом наслаждения молодой господин погрузился в горячий источник. Вода бурлила, ласково омывая тело, утомленное путешествием и любовными играми. Проводить ночи без сна Кину было не впервой, и, поныряв и побултыхавшись, он вскоре почувствовал себя намного бодрее. Удобно облокотившись о выложенный гладкими округлыми камнями бережок, Кин вынимал из воды то одну ногу, то другую, с удовольствием любуясь на узкие ступни и насвистывая себе под нос веселенькую мелодию. Услышав шорох неподалеку от себя, он повернул голову и узрел большую панду, которая уселась на берегу и смотрела на него, поедая молодые побеги бамбука.

— Привет-привет! — сказал Кин, ничуточки не удивившись. — Какой славный мишка. Что, отец снова решил завести панд?

Он подплыл поближе, протянул руку и почесал панде животик.

— Какое у тебя мягкое пушистое пузико! Любишь бамбук? А меня угостишь?

Панда продолжала жевать, не сводя с Кина кроткого взгляда. Тот рассмеялся:

— Ну что ж, правда твоя. Зачем мне бамбук! Ну, мне пора. Будь здоров. Ну, или здорова, если ты девочка.

Прежде чем выйти из воды, Кин ещё раз почесал панде пузико и затем удалился, накинув легкое шелковое одеяние на ещё влажное тело. Панда проводила его задумчивым взором.

***

Первая половина дня прошла без сюрпризов. Около часа Кин провел, смиренно выслушивая нравоучения и брань отца («Непутевый!», «Бестолковый!», «Бесполезный!», «Развратник!»), который, давно привыкнув к мысли, что толку из младшего отпрыска не выйдет, ругал его уже просто по привычке. Кин заикнулся было о важной миссии, которую выполнял при дворе императора*, но отец лишь гневно фыркнул: «Знаю я твои миссии! Женщин обольщать!» — и, поскольку на сей раз он попал в точку, Кин примолк и больше не возражал, смиренно выслушивая дальнейшие поношения. Так как сцены вроде этой случались с завидной регулярностью почти всю его жизнь, он даже не расстраивался. Все, что в такой ситуации требовалось — сохранять покорный и кроткий вид, мыслями же при этом можно было витать где угодно. Нелестные эпитеты, которыми отец награждал Кина, его не задевали. Бездельник, развратник — ну и что тут такого? Кин был вполне доволен своей жизнью и собой и не намеревался меняться.

_____

* См. роман «Десятая невеста» (прим. авт.).

Переговоры, в которых Кина обязали участвовать, оказались ещё нуднее отцовской ругани. Первая встреча заняла три часа, в течение которых Кину нельзя было чихать, вертеться, есть, отвлекаться, смеяться и пить что-либо, кроме зеленого чая. Два зрелых мужа, князь Шу и господин Мо, вели беседу степенно, делая долгие паузы и по полчаса обмусоливая совершенно несущественные, на взгляд Кина, мелочи, так что в конце концов ему стало казаться, что все это никогда не закончится. Время от времени он начинал клевать носом, и тогда специально приставленный слуга тыкал ему в бок иголкой.

Наконец пытка подошла к концу, и Кин выполз из Зала Благожелательных Бесед, измотанный, как после трехдневной битвы. Ему хотелось одного: завалиться в кровать, но солнце едва перевалило за полдень и, преодолев себя, молодой господин отправился на площадку для игры в мяч.

Оставшись здесь в одиночестве, Кин злобно пинал мяч по площадке и наконец отвел душу. Ему полегчало, и он стал играть уже в удовольствие, забрасывая мяч в закрепленную на шесте корзинку без дна.*

______

* Чиньяньский баскетбол.

Некоторое время спустя Кин почувствовал себя как-то неуютно и запоздало понял, что за ним наблюдают. Ярким пятном, маячившим на краю зрения, оказалась юная девушка в розовом шелке, которая стояла на краю площадки и с жадным любопытством следила за игрой. Кин остановился и пару раз подбросил мяч, оглядывая ее. Может быть, гостья?.. Хотя нет, не похоже. Наверняка одна из «несчастненьких», что пригрел его брат. Первый молодой господин славился не только незаурядным умом и серьезным нравом, но также щедрой благотворительностью.

Впрочем, какая разница, кто она, тут же сказал Кин сам себе, и предложил:

— Хочешь поиграть?

Девушка кивнула и радостно засеменила к нему, путаясь в полах многослойных одеяний. Двигалась она так, будто не привыкла к подобной одежде, и потому дорогой наряд совсем на ней не смотрелся. В волосах красовалась заколка с цветком айвы, не гармонировавшая с прочими украшениями и вообще надетая неумело и невпопад. Кин мог бы признать в ней безделушку, которую преподнес спасительнице, но, как уже было сказано, лицо той стерлось из памяти молодого человека, стоило им расстаться. А памяток, подобных заколочке, у девиц по всему Чиньяню хранились сотни.

Незнакомка была чуть ниже его ростом, крепкого сложения, с маленькими ручками и ножками и широкоскулым личиком. Сколько ей было лет, Кин затруднился бы сказать. На вид — примерно его ровесница, но что-то в ее облике, упрямом и оживленном, в диковатой повадке и выражении глаз наводило на мысль, что она ещё совсем девчонка. Так и не придя ни к какому выводу, Кин предложил ей мяч и показал, как бросать в корзину.

Поначалу у девушки получалось не очень. Но затем она подвязала рукава, подоткнула юбки, и дело пошло на лад. Бегала и попадала в корзинку не хуже Кина.

— Да ты молодец, — одобрительно сказал он, когда она радостно засмеялась, в очередной раз забросив мяч.

Тут только он подумал о том, что до сих пор девушка не произнесла ни слова.

— Тебя как зовут? — спросил Кин. — Ты с кем-то сюда приехала? Гостишь у брата? Или отца?

Девушка ничего не ответила, уставившись на него сияющими глазами.

— Ты немая, что ли? — спросил Кин и, не в силах преодолеть озорство, приказал: — А ну-ка, открой рот и скажи «А»!

Девушка послушно открыла ротик и показала розовый язычок.

— Хм, — сказал Кин. — Язык на месте. Ты немая? — раздельно повторил он, решив, что девушка (кто знает), возможно, ещё и глуха.

— Нет, — сказала она.

Короткое слово, но говор показался непривычным.

— Ты здесь в гостях? — снова спросил Кин.

Девушка кивнула.

— Ну, прекрасно, — сказал он. — Раз можешь говорить, может, представишься?

Она непонимающе взглянула на него, помотала головой, засмеялась и жестом предложила возобновить игру в мяч.

— Нет, — ответил Кин, поглядев на небо. — Откажусь, пожалуй. Мне пора.

Он протянул руку и взъерошил ей волосы.

— Поиграй сама. Ты молодец, малышка.

На прощанье Кин легонько щелкнул ее по носу и, насвистывая, направился прочь.

***

Всех молодых господ из благородных семей Чиньяня воспитывали как воинов, а Кин в действительности не был так непроходимо и безнадежно туп, как о том любил разглагольствовать его почтенный родитель. Свои навыки ему приходилось оттачивать не только на тренировочной площадке, но и в ходе настоящих боевых действий (не очень, правда, кровопролитных). Поэтому Кин в состоянии был заметить, что за ним следят, в особенности если у него были причины подозревать это.

Неуютное ощущение взгляда, сверлящего спину, не покидало его на протяжении всего нуднейшего ужина с семьей и князем Шу, однако как ни шарил Кин взглядом по сторонам, не обнаружил ничего подозрительного. То же неприятное чувство посетило его позже, в Луайяне, когда он оставил лошадь в конюшнях у ворот и пошел по улице пешком, чтобы встретиться в винной лавке с друзьями.

К тому времени стемнело. Из окон увеселительных заведений лился приветливый свет, улицы озарялись круглыми яркими фонариками, украшавшими фасады домов. Тут и там звучали зазывные крики торговцев, приглашавших отведать сладостей, купить воздушного змея, черепаховый гребень для девушки или вертушку ребенку. Вскоре поняв, что оборачиваться бесполезно, Кин обнаружил преследователя в результате ловкого обманного маневра, настигнув его из-за угла и схватив за запястье.

Точнее, преследовательницу.

— Ты?! — изумился Кин, обнаружив, что это давешняя девица. — Ты чего за мной ходишь?!

И опять — ни слова в ответ, хотя девушка, как ранее выяснилось, немой не была. На ее лице появилось смущенное и в то же время упрямое выражение. Она уставилась на руку Кина, которой он удерживал ее, будто впервые в жизни видела такой диковинный предмет.

— Чего молчишь? Ты что, дурочка? Что тебе от меня надо?

Девушка похлопала глазами и неуверенно улыбнулась. Его не покидало ощущение, будто он говорит с ребенком, поэтому трудно было злиться на нее всерьез.

По-хорошему, ее бы надо отвести домой, но Кин не был готов к таким подвигам. Как-то она добралась же сюда, значит, сможет вернуться обратно. Ее лицо слегка помрачнело, точно она почувствовала его недовольство, но упрямое выражение в глазах осталось.

— Тебе понравилось играть со мной? — спросил Кин.

Девушка кивнула. Он вздохнул.

— Идем.

Все так же держа за руку, он привел ее к лавке с выпечкой.

— Вот. Возьми. Скушай булочку и отправляйся домой. Хорошо?

Луайян славился медовыми булочками, которые умели печь только здесь. Сладкие и хрустящие, с золотистой корочкой и воздушной сердцевиной, они нежно и обжигающе таяли во рту. Нельзя утверждать, что вы были в Луайяне, если вы не пробовали самого известного местного лакомства.

— Булочка, — повторила девушка и засмеялась. — Булочка!

И, взявшись за запястье той руки, которой Кин держал угощенье, легонько прикусила его.

— Ай! — вскрикнул он, отнимая руку. — Ты что творишь? С едой меня спутала? Вот, вот твоя булочка!

Он насильно пихнул выпечку девушке в руки и, ловко огибая прохожих, припустил прочь. В голове пронеслось: «Сумасшедшая!».

***

У дверей «Золотого пиона», самого роскошного и изящного увеселительного заведения Луайяна, Кин остановился, чтобы перевести дух и привести в себя в порядок. Убедившись, что прическа не растрепалась, а одежда сидит безупречно, Кин занес ногу на ступеньку, и…

— Опять ты?!

Девушка возникла рядом с ним словно из ниоткуда. Он замахал руками:

— А ну прочь! Иди отсюда! Сгинь! Возвращайся домой!

Она стояла на месте как вкопанная.

— Ты не отстанешь, да? — безнадежно спросил Кин.

Она помотала головой и придвинулась к нему поближе, с любопытством поглядывая на «Золотой пион», из окон которого лилась музыка, доносился звон посуды, разговоры и смех.

Кин утомленно потер шею и огляделся. Давно стемнело. Если она и вправду гостья и с ней что-нибудь случится по дороге домой, несложно предсказать, на кого посыплются шишки. Для отца Кин и без того был заведомо в чем-то да виноват, в каждом конкретном случае важно было лишь найти, в чем именно. Но внутри в отдельной комнате уже ждал щедро накрытый стол с винами и закусками и веселые приятели, которые с нетерпением ждали рассказов Кина о его приключениях при императорском дворе, в особенности во время отбора невест, в котором Кин принимал самое непосредственное участие. И если он сейчас возьмется отводить девчонку в Журавлиную Долину… Час туда, потом час обратно…

— Ладно, — решился он. — Идем. Но никому ни слова, ясно?

Девушка кивнула.

Вместе они поднялись на второй этаж, где Кина встретили восторженные возгласы дюжины нарядно одетых молодых людей — его друзей, знакомцев и приятелей по детским шалостям. В обнимку с некоторыми из них сидели улыбчивые красавицы, изящные, как фарфоровые статуэтки. Их высокие прически были украшены цветами, драгоценными камнями и лентами. Грациозно придерживая широкие рукава шелковых одеяний, они наливали молодым господам вина и подавали закуски. Гордость «Золотого пиона» — его куртизанки.

— Позаботьтесь о ней, красавицы, — после обмена приветствиями сказал Кин, подталкивая к ним незнакомку. — Напоите, накормите. Пусть посидит в уголке.

Гости расположились на мягких подушках за низкими столиками, уставленными множеством тарелочек с небольшими порциями разнообразной еды. Кина долго обнимали, похлопывали по плечу, смеялись и забрасывали вопросами, прежде чем дали ему наконец усесться. Куртизанки устроили гостью, как и предложил Кин, в стороне от прочей компании. Девушка не возражала и охотно занялась едой. Взгляд ее, однако, был почти все время прикован к Кину.

— Твоя невеста? — шутили его друзья и красавицы «Золотого пиона». — Глаз с тебя не сводит.

— Да ну вас, — отмахивался Кин. — Я даже не знаю, кто она. Похоже, одна из сирот, что пригрел мой брат. Привязалась, не отвязать. А если брошу ее одну в городе, с меня дома шкуру спустят.

Он болтал с приятелями и красотками, делясь историями в ответ на бесконечные расспросы. Подавальщицы уносили пустые тарелки и приносили свежую еду, вино лилось рекой, и скоро вся компания захмелела. Смех становился все громче, беседы — все игривее. Гости потребовали музыки; одна из куртизанок достала из-за пояса флейту и исполнила прелестную мелодию, заставившую всех замереть от восторга. С благодарными поклонами искусница принимала от молодых господ щедро сыпавшиеся в ее сумочку золотые монеты, а с Кина потребовала поцелуй.

— Ничего не мог бы я подарить тебе охотнее, — улыбнулся он.

Накрашенные ярко-алым полные губы встретились с бледно-розовыми. Те и другие раскрылись, подобно цветочным лепесткам, и слились в глубоком нежном поцелуе. Приятели Кина восторженно заголосили и застучали по столам; те из них, к кому куртизанки оказались всего ближе, также пожелали их поцеловать.

Красавица, что целовала Кина, вдруг отделилась от него, взмыла в воздух и приземлилась в дальнем углу комнаты. Оказалось, виной тому девушка, что до сих пор тихо сидела в своем углу; поднявшись, она в два шага приблизилась, подняла и отшвырнула куртизанку точно котенка. В первое мгновение никто даже не понял, что произошло, а затем Кин вскричал:

— Ты рехнулась?!

Глаза девушки метали молнии. Она выглядела кроткой и вместе с тем грозной.

— Пора спать, — отчеканила она.

Кин отмахнулся от нее и бросился к пострадавшей, возле которой уже хлопотали подруги.

— Прости! Пожалуйста, прости! С тобой все хорошо?

Красавица была молодой, но опытной, повидавшей много чего похуже. Она и вправду сильно ударилась, но сумела прийти в себя сразу же и сейчас, поднимаясь с помощью Кина и ловко оправляя наряд, уже сияла безмятежной улыбкой.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, молодой господин. Ничего страшного не случилось.

— Я приношу свои извинения, — бросая горящий гневом взгляд в сторону девушки, проговорил Кин. — Она сейчас же попросит прощ… Эй!

— Пора спать, — повторила девушка.

Подхватив Кина так, будто он ничего не весил, она перекинула его через плечо и со своей ношей спокойно направилась к выходу. Кин пытался вырваться, но девушка была удивительно сильной. Она не только подняла его без всяких усилий, но и несла с поразительной легкостью, а держала хоть и нежно, но крепко — не вырваться. Под насмешливые возгласы гостей она с Кином на плече покинула комнату, сошла с лестницы, проследовала через зал, провожаемая изумленными взорами, а затем припустила бежать не хуже иной лошади. Напрасно Кин, сгорая от стыда и унижения, колотил ее по спине кулаками; напрасно угрожал и просил отпустить его — девушка оставалась глуха и нема. Она не остановилась и у ворот, где Кин воззвал к ее разуму, напомнив, что в конюшне стоит лошадь и нет нужды тащить его на себе. Пропустив мимо ушей и это, девушка на просторной пустой дороге лишь побежала резвее, время от времени взмывая в воздух и пролетая по нескольку широких шагов.

Будь Кин чуть менее взбешен, он восхитился бы ее способностями. Ведь незаурядная физическая сила, ловкость и способность парить над землей были навыками, которых обыкновенно достигали монахи боевых орденов после многих лет упорных тренировок — умениями, недоступными большинству людей. Однако сейчас Кин был слишком полон гнева и возмущения, чтобы подумать об этом.

Через некоторое время он, правда, устал и затих и покорно позволил тащить себя, точно куль с мукой. Так они и вернулись в Журавлиную Долину — по пустынной дороге средь полей, где под яркими звездами блестела ночная роса.

У ворот девица поставила Кина на землю.

— Ты… — начал он, не в силах подобрать слов, — ты…

Так и не выбрав, что сказать (на языке теснилось слишком много, чтобы он был в состоянии выбрать что-то одно или хотя бы выстроить фразы в очередь), он наконец произнес лишь:

— Больше не приближайся ко мне. Никогда. Ясно?

По пути в свои покои он вспомнил все известные ему бранные слова.

***

— Распутник! Мерзавец! Никчемная тварь!

Господин Мо был сухощавый мужчина небольшого роста, но с тяжелой, прямо-таки железной рукой. От размашистой оплеухи, в которую он вложил всю силу, коленопреклоненный Кин, скользя на гладком полу, пролетел через всю залу и остановился лишь у дверей. В голове оглушительно звенело, на щеке загорелось алое пятно. Из носа потекла струйка крови.

— За что?!

— Как ты посмел! Княжну в публичный дом!

— Какую ещё княжну?! Ай!

На сей раз удар кулаком пришелся в скулу.

— Хватило наглости привести ее к шлюхам!

— Отец! Прошу! Я не знаю никакой княжны!

Скорчившись на полу, Кин, закрываясь руками, тщетно пытался избежать ударов, которыми щедро осыпал его разъяренный родитель.

— Вас видели и доложили! Как ты заходил с ней туда и как выходил! Так напился, что она вынуждена была тащить тебя на себе, скотина! Позор семьи! Убожество!

Каждое оскорбление отец сопровождал ударом ноги или кулака. Наконец утомившись, он выпрямился над Кином, потирая запястье.

— Вставай! Будешь просить прощения у князя Шу!

— При чем тут князь Шу, — пробормотал Кин, отводя с лица спутанные длинные пряди и, как на чужую, смотря на свою ладонь со следами крови. Лицо саднило, на скуле болезненно наливался кровоподтек, ребра болели, да и на бедре наверняка останется громадный синяк. Собравшись с силами, Кин тяжело поднялся, стараясь не морщиться — отцу это только доставит радость.

— Как меня только угораздило породить такого сына, — с презрительной злостью процедил господин Мо. — Будешь утверждать, что не знал, кого привел в «Золотой пион»?

— Я ее не водил, — пробормотал Кин. — Она сама за мной увязалась.

Отец замахнулся на него, но Кину было уже все равно. Пусть бьет. Однако господин Мо, в последний момент передумав, остановился на волосок от его лица и опустил руку.

— Поговори еще! — в сердцах бросил он. — Так оскорбить почетных гостей!..

— Да каких гостей?! — завопил Кин. — Какая еще княжна?!

В этот момент двери распахнулись, и слуга доложил о прибытии князя Шу. Солидный мужчина был одет роскошно, но неизящно, на чиньяньский взгляд: в темный шелк, отделанный кожей и мехом.

Мужчины поклонились друг другу.

— Князь Шу.

— Господин Мо.

Князь, окинув взглядом представшую ему картину, мгновенно оценил ситуацию.

— Вижу, я опоздал, — сказал он. — До меня дошел слух, что господин Мо гневается на сына, и я поспешил сюда, чтобы дать объяснения. Возможно, — обратился он к отцу Кина, — вам не следует быть слишком строгим с молодым господином.

— Что это значит? — спросил тот.

— Вполне возможно, он не виноват и не знал, с кем имеет дело. Моя дочь замкнута, нелюдима и неохотно разговаривает даже на родном синьшэньском диалекте. Временами мы по нескольку дней не видим ее и не слышим от нее ни слова. Что говорить о чиньяньском наречии, которое она и понимает с трудом. Я привез ее сюда в надежде, что новая обстановка и благородное общество сделают ее более общительной, однако, не желая заставлять Мэйвей, предоставил ей освоиться самостоятельно. Поскольку прибыли мы совсем недавно, а княжна и второй молодой господин не были представлены друг другу, он действительно мог не знать, кто она. В таком случае произошедшее — не более чем досадная ошибка. Которая, я убежден, не повторится.

— Его поступку нет оправдания! Я просто не знаю, как мы можем извиниться перед вами, князь Шу… Привести юную девушку в дом к шлюхам…

Князь улыбнулся.

— Ничего страшного. Наверняка ей просто было любопытно. Вряд ли господин Кин допустил, чтобы ее взгляд коснулся чего-то действительно непристойного… Я бы заметил, если бы мою дочь что-то неприятно потрясло. А она, хоть и не отличается красноречием, не показалась мне несчастной или недовольной. Напротив, кажется, она восприняла эту прогулку как приключение.

— Мы просто ужинали, — угрюмо сообщил Кин.

— Вот видите, — князь Шу обернулся к господину Мо, который еще ярился, но уже не так сильно. — Полагаю, на этом наказание можно считать свершившимся. Судя по виду молодого господина, он усвоил урок. Разумеется, в произошедшем нет ничего похвального, и в будущем подобное недопустимо. Однако сейчас мы можем счесть этот случай обычным недоразумением.

— Да, — согласился Кин. — Давайте сочтем.

Князь Шу бросил на него быстрый, пронзительный взгляд, и в уголках его губ мелькнула едва заметная усмешка, значение которой, впрочем, трудно было истолковать. Господин же Мо проговорил:

— Что ж, раз так пожелал князь Шу… Можешь идти. Но если я узнаю, что если ты хоть чем-то, хоть как-то задел или обидел княжну… Вовлек ее в свои непристойные развлечения…

— И близко к ней не подойду, клянусь! — пылко воскликнул Кин, до глубины души искренний.

— Ты отнесешься к ней со всем возможным почтением, — остудил его отец. — И будешь угождать во всем. Стоит мне только узнать хоть о капле ее недовольства…

— Уверен, второй молодой господин не желал оскорбить мою дочь ранее и не сделает этого впредь, — мягко встрял князь Шу. — Осмелюсь напомнить, сегодня мы ещё должны успеть многое обсудить… Не начать ли нам работу?

— Приведи себя в порядок и возвращайся, — сказал Кину отец. — Твое участие в переговорах никто не отменял.

***

Княжну Мэйвей и Кина представили друг другу тем же вечером. Она явилась в сопровождении князя Шу и служанки, следовавшей на полшага позади от нее. Снова роскошно одетая по чиньяньской моде — и снова державшая себя в этой одежде так, что другие люди при взгляде на нее начинали, неизвестно почему, ощущать неловкость, точно им тоже становилось неудобно в собственной.

Гости мало-помалу набирались в зал Бесподобного Изящества, прогуливались и беседовали в ожидании ужина. Господин Мо и его сыновья, стоя у распахнутых дверей, приветствовали гостей, приехавших принять участие в пиршестве в честь князя Шу и его дочери. Увидев их, княжна немедля укрылась за спиной отца и выглядывала из-за нее, блестя глазами, точно какой-то звереныш.

— Ну, что ты, не дичись, Мэйвей, — уговаривал ее князь, в то время как служанка, со своей стороны, тоже ей что-то нашептывала.

Наконец княжну убедили показаться, и она, по — прежнему держась вплотную к отцу, потупившись и полыхая румянцем, предстала перед хозяином и его сыновьями. Не произнесла ни слова ни когда назвали ее имя, ни когда ей представили двух молодых господ. После этого она позволила служанке проводить себя к столу, однако в течение всего ужина буравила взором Кина. Вопреки правилам приличия, предписывавшим вести себя чинно и быть сдержанными и грациозными в движениях, княжна беспрестанно ерзала на своем месте, то и дело порываясь вскочить. Каждый раз ее останавливала служанка, тихо что-то твердя на синьшэньском — почтительно, но настойчиво.

Когда подали сладости, терпение княжны лопнуло. На середине тоста, который как раз произносил один из знатных гостей, она встала со своего места, оттолкнула служанку, пересекла зал и остановилась перед Кином. Занятый разговором с соседом, он не заметил, как подошла Мэйвей, и вдруг увидел ее рядом с собой. От неожиданности расплескав вино, Кин на мгновение вообразил (судя по выражению ее лица), что она сейчас вытворит ту же штуку, что и накануне, то есть взвалит его себе на плечо.

Однако княжна ограничилась тем, что схватила его за руку и потащила за собой. Взоры устремились на них, и, хотя княжна совершала вопиющее неприличие, Кин не осмелился возразить ни словом, поскольку все остальные сделали вид, будто так и надо. Князь Шу был почетным гостем, и раз он позволяет своей дочери так себя вести, значит, и другие не должны возражать.

***

Неразговорчивая княжна, удерживая руку Кина в своей маленькой, но крепкой ручке, решительным шагом повела его через поместье к двору Красных Кленов — гостевым покоям из нескольких строений, чьи двери смотрели на упомянутый двор: с беседкой, прозрачными ручьями, прудом с золотыми рыбками и кленовыми деревьями. Войдя вместе с ним в покои, она усадила его на кровать.

Кин сказал:

— Ты что делаешь?

И попытался подняться, но княжна, надавив ему на плечи, заставила сесть, сама же опустилась на корточки. Бросив несколько негромких слов служанке, она легонько прикоснулась пальцами к скуле Кина, на которой всеми цветами радуги переливался кровоподтек, и в ее живых черных глазах мелькнуло сострадание.

Кин оттолкнул ее руку.

— Ты ведь понимаешь, что это из-за тебя? — спросил он. — Ты хоть что-нибудь понимаешь? Чего добиваешься?

Он снова собрался встать, но княжна усадила его еще решительнее. К тому моменту вернулась служанка, неся в руках деревянный сундучок. Открыв крышку, княжна порылась в баночках и склянках, открутила крышку одной из них и принялась осторожно смазывать синяк густой мазью со свежим и резким запахом.

Закончив, княжна закрыла баночку крышкой и вложила ее в руку Кина, сомкнув на ней его пальцы.

— Тебе, — сказала Мэйвей.

— Что, совесть замучила? — ответил Кин, но отказываться не стал. Мазь снимала боль, отзываясь на коже приятной прохладой.

Покончив с лечением, Мэйвей успокоилась и повеселела. В ответ на очередную попытку Кина уйти она снова толкнула его на кровать и приказала:

— Сиди.

Служанка в соседней комнате звенела посудой, готовя чай, а княжна уселась на пол перед Кином, подперла руку щекой и принялась глазеть на него. Вытерпев несколько минут, он почувствовал себя неловко.

— Э-э-э… спасибо за мазь. Может, я все же пойду?..

— Сиди! — повторила Мэйвей, положив руку ему на колено.

Кин сбросил ее.

— Ты понимаешь, что ведешь себя неприлично? — спросил он.

Княжна только отмахнулась. Еще немного на него потаращившись, она вдруг вскочила, метнулась к туалетному столику и взяла щетку для волос. Не спрашивая Кина, вытащила шпильку, державшую тугой узел на макушке, и его золотые волосы рассыпались по плечам и спине. Княжна принялась расчесывать их, проводя щеткой снова и снова, время от времени отступая на шаг и окидывая Кина взглядом. Оставшись довольна, наплела Кину косичек, а затем села рядом с ним на кровать и давай трогать его: тыкать пальцами в грудь и в спину, разминать плечи, хватать за руки и тому подобное.

Кин не знал, злиться ему или смеяться. Через некоторое время все это стало его забавлять. Служанка принесла чай, и Кин сделал несколько глотков, размышляя о том, что еще никогда ему не доводилось гостевать у кого-то столь необычным образом.

Натешившись, княжна захлопала в ладоши и радостно засмеялась, любуясь на гостя.

— Хороший. Красивый, — погладив Кина по голове, с восторгом сказала Мэйвей.

Он невольно прыснул со смеху. Княжна играла с ним, будто с куклой. С одной стороны, ее повадки изрядно бесили. С другой, злость как-то сама собой утихла. Будучи взрослой девушкой, княжна напоминала настойчивого, своенравного, но беззлобного ребенка. Она неумна, пришло ему в голову. Вот почему князь Шу и не пытается призвать ее к порядку. Прятать таких людей и стыдиться их всегда казалось Кину жестоким и немилосердным. Они ведь не виноваты, что такими родились. Кин вообще не умел долго сердиться, а тут это и вовсе было бессмысленно. Не стал же он бы всерьез гневаться на дитя. Кин улыбнулся княжне и, потрогав беспорядочно заплетенные косички, сделал вид, будто в восторге от ее творения.

— Спасибо! Замечательная прическа.

Княжна сложила ладошки и озарилась улыбкой.

— Мне, пожалуй, пора, — сказал Кин. — Спасибо за гостеприимство.

Он легонько похлопал княжну по макушке.

— Сладких снов. Будь умницей.

По-прежнему сжимая руки у груди, княжна Мэйвей смотрела, как он уходит, и глаза ее сияли.

***

Над Журавлиной Долиной занимался рассвет. Небо бледнело, из-за горизонта пробивались первые лучи солнца. Травы и листья поблескивали, умытые росой. В бамбуковой роще на все лады голосили птицы.

В мире разливались красота и покой.

Завершив тренировку на берегу горячего источника, Кин сел и погрузился в медитацию, повторяя про себя мантру «Терпение». Ежеутренние занятия вошли в привычку с детства, теперь же стали просто необходимы для поддержания душевного равновесия. Дни выдались нелегкими, но успокаивала конечность происходящего. Еще немного, и Кин покинет поместье и вернется в Шихао — сразу после того, как его отец и князь Шу подпишут договор.

Княжна по — прежнему преследовала его — об этом говорило не покидавшее Кина свербение в спине, хотя после того случая в городе она стала лучше прятаться. Он был убежден, что она прокрадывается и в зал для переговоров, и в библиотеку, каждый раз умудряясь оставаться незамеченной и из своего укрытия буравя его взглядом. Он решил не придавать этому значения. В конце концов, через несколько дней он уедет, а пока можно просто не обращать внимания. Почему-то из всех обитателей Журавлиной Долины именно Кин приглянулся Мэйвей, и с этим уже ничего было нельзя поделать. Он старался быть добрым к ней: не возмущаться настойчивыми преследованиями, уделять часок в день, чтобы поиграть с ней в мяч. Так он отнесся бы к привязчивому ребенку. Не станешь же его наказывать и ругать за то, что кто-то ему понравился?.. К тому же мазь, которую она ему дала, оказалась действенной. Синяк на скуле больше не болел и напоминал о себе лишь едва заметным бледным пятном. К моменту, когда Кин вернется к императорскому двору, он снова станет красавцем с безупречным, без единого изъяна, лицом.

В зарослях раздался едва слышный шорох, почти неотличимый от трепета птичьих крыльев. Только почти. Кин не шелохнулся. Он уже слышал подобные звуки накануне, но тогда, слишком глубоко погрузившись в размышления, не придал им значения. Теперь же он был совершенно уверен в том, что ему не показалось. Однако Кин не шелохнулся, не открыл глаза, и ресницы его не дрогнули. Со стороны он казался полусонным, полностью ушедшим в себя.

Вот почему его мгновенный переход из медитации к молниеносному броску в направлении, откуда исходил звук, был полностью неожиданным. Уже через мгновение Кин вновь появился из зарослей бамбука, волоча за шкирку упирающуюся княжну.

— Так и знал, что это ты, — сказал он, поставив ее перед собою. — Уже и сюда пробралась?

Княжна поежилась под его суровым взглядом, переминаясь с ноги на ногу, и то поднимая на него глаза, то отводя их в сторону.

— Подглядывать за мужчинами нельзя, — поведал ей Кин и тут же задумался. — Или… — взгляд его заволокло мечтательной дымкой, и он подернулся рябью воспоминаний. — Или можно, но! — поправился он, — если ты взрослая женщина и знаешь, что делаешь. А для такой, как ты, это неприемлемо и неприлично. Понимаешь меня?

Не удостоив его ответом, княжна отвернулась и одним прыжком оказалась возле бамбука. Она принялась обрывать листья и бросать их в источник. Сочтя, что накидала достаточно, она вернулась к Кину и выжидательно посмотрела на него.

— И?.. — спросил Кин, недоумевая, что ей нужно.

Княжна протянула руку к его поясу и ухватилась за узел с явным намерением его развязать. Кин отпрыгнул, ухватившись за ворот одежды, как стыдливая девственница.

— Эй! Ты что?

Княжна решительно шагнула к нему и попыталась отвести его руки.

— Ты раздеть меня хочешь?! Рехнулась? А ну, перестань!

Отбиваясь от чокнутой княжны, Кин поскользнулся на гладком скользком камне и шлепнулся в воду. Вслед за ним в источник прыгнула Мэйвей.

Кин вынырнул, шумно отплевываясь и отводя с лица мокрые волосы. Княжна, стоя по грудь в воде, решительно направилась к нему, помогая себе гребками. Умело преодолевая сопротивление Кина, который растерялся как никогда, она рывком обнажила его до пояса и двумя руками прижала к берегу, схватив за плечи.

— Мой, — строго сказала княжна.

И, прежде чем Кин успел предпринять что-нибудь, поцеловала его в плечо и слегка прикусила.

Отчаянно забившись, Кин угрем выскользнул из ее сильных ручек. Барахтаясь и поднимая тучи брызг, он выкарабкался на берег и припустил прочь.

Ну точно, сумасшедшая.

***

И вот настал счастливый день завершения переговоров. Князь Шу, господин Мо, старший брат Кина и он сам, а также секретари, помощники и приближенные (все — в парадных одеяниях) встретились в Зале Благожелательных Бесед для подписания договора. На этот раз присутствовала и княжна — как обычно, смотревшаяся нелепо в роскошных чиньяньских нарядах. Кроме шпилек с драгоценными камнями, в волосах у нее красовалась заколка с цветком айвы.

Заседание вели с соблюдением всех церемоний, то есть невыносимо долго и нудно. Один за одним к возвышению, на котором за столом восседали господин Мо и князь Шу, подходили законники и помощники и зачитывали вслух длиннейшие документы. Кину поручили ответственное дело вести протокол. Добросовестно занося в него каждый кивок и каждое слово, он давился зевками, предпринимая отчаянные усилия, чтобы не свалиться набок в приступе непреодолимой дремы, и в качестве развлечения рисовал на полях свиные рыльца и кроличьи мордочки.

Наконец испытание мочевых пузырей присутствующих подошло к концу. Были зачитаны последние документы, выражены завершающие любезности и соблюдены все полагающиеся церемонии. Князь Шу и господин Мо достали каждый свою личную печать и приготовились скрепить договор.

В этот момент в торжественной тишине раздался звонкий голос княжны, которая произнесла, указывая пальцем на Кина:

— Мой.

Все взоры обратились на второго молодого господина. Кин опустил голову так низко, как только мог, всей душой пожелав испариться.

Князь тихо что-то переспросил у нее на синьшэньском.

— Мой, — повторила княжна.

— Прошу прощения, — негромко сказал князь, обращаясь ко всем.

Отвел княжну в уголок и зашептался с ней на своем языке. Взгляд его то и дело падал на Кина. Это не ускользнуло от внимания присутствующих, и они тоже посматривали на второго молодого господина с любопытством. Кин мечтал провалиться сквозь землю.

Переговорив с дочерью, князь вернулся на свое место, сделал глубокий вдох и заявил:

— Я вынужден объявить о пересмотре условий договора.

В зале поднялся ропот, точно ветер зашумел в ветвях.

— Могу я узнать, чем это вызва… — мягко и любезно начал господин Мо.

— Я отменяю все прежние условия, — сказал князь Шу, — в обмен на одно новое. Мы предоставим вам право на разработку рудников при условии, что второй молодой господин возьмет в жены мою дочь. Любые другие условия отменяются и невозможны. Или этот брак — или ничего.

На несколько мгновений в зале стало ещё тише прежнего. Только из распахнутых окон было слышно пение птиц и донесся голос управляющего, который выговаривал кому-то за провинность. У Кина перехватило дыхание, сердце бешено заколотилось. Во рту пересохло; он сглотнул и, не веря ушам, посмотрел на князя, княжну, своего отца…

— Так в чем же дело, — безмятежно сказал господин Мо. — Разумеется, так и сделаем. Не вижу никаких препятствий. Благодарю за оказанную нам честь, князь Шу. Подпишем же договор.

И они вновь занесли печати над документами.

— Нет! — Кин вскочил с места, опрокинув стол. — Не будет этого! Я не согласен.

— Тебя не спросили, — бросил отец и приготовился поставить печать.

Одним прыжком Кин пересек зал, вырвал у него лист и порвал на мелкие кусочки.

— А я считаю, что меня нужно спросить! Как смеете вы распоряжаться мною! Ты! — он ткнул пальцем в княжну. — Что себе позволяешь?!

— Пожалуйста, оставьте нас, — обратился к собравшимся князь Шу.

Шаркая ногами, шурша шелками и толкаясь в дверях, люди послушались. Через несколько мгновений зал опустел, и остались лишь Кин, господин Мо, князь и его дочка.

***

— Я хочу поведать вам кое о чем, но должен быть уверен, что все сказанное останется между нами, — начал князь Шу.

— Даю вам слово, — сказал господин Мо. — И мой сын тоже.

Кин наклонил голову в знак согласия. Князь степенно кивнул и стал говорить. Лишь только он раскрыл рот, княжна, ничуть не смущаясь, поднялась со своего места и подсела к Кину. Вытащила шпильки, и прямые золотистые волосы рассыпались по спине и плечам. Княжна принялась крутить из них жгуты и заплетать косички. Лицо ее сияло довольством.

Под взглядами старших, которые носились с дурацкой княжной как с драгоценной вазой династии Сунь, Кин не посмел возразить и молча стерпел подобное обращение. Хотя ему претила скорее бесцеремонность Мэйвей, нежели ее прикосновения, по правде сказать, довольно приятные. Тысячу раз в своей жизни Кин велел красавицам публичных домов массировать ему голову и, лежа головой на их теплых коленях, погружался в дремоту с блаженной улыбкой на лице.

Тем временем князь Шу сказал:

— Секрет состоит в том, что моя дочь — оборотень.

Господин Мо поднаторел в сокрытии своих мыслей, поэтому лицо его осталось невозмутимым, лишь в глазах на мгновение мелькнул проблеск эмоций: нечто вроде удивления, замешательства, а затем понимания. Кин же чуть не подпрыгнул до потолка, но усилием воли усидел на месте и лишь сдавленно хмыкнул, сдержав возглас.

— На ней отразилось древнее проклятье, о котором наш род счастливо забыл на много поколений. Каждую ночь, с полуночи до рассвета, она превращается в панду. Когда старейшина племени панд, чьи предки наложили заклятье, узнал об этом, он потребовал, чтобы, как велит древний обычай, до достижения отрочества девочка половину времени проводила в их племени и половину — с людьми. Согласно их верованиям, такой ребенок приносит общине удачу и плодородие.

Князь ненадолго замолчал, чтобы отпить чаю, которого ему услужливо подлил хозяин дома.

— Когда Мэйвей исполнилось четырнадцать, ее отпустили к людям насовсем. От рождения княжна обладает незаурядными дарованиями — силой, ловкостью, развитыми инстинктами. После того, как она стала все время жить с нами, мы поручили ее воспитание воинам-монахам. Всего за несколько лет Мэйвей достигла в боевых искусствах уровня, которого лучшие из обычных людей достигают лишь к середине жизни в результате упорных тренировок и духовных практик. Однако…

Князь снова помолчал.

— Она понимает речь и может говорить, но делает это крайне неохотно. Что касается наук, чтения и письма, то здесь ее успехи можно назвать… незначительными. И это не потому, что у нее нет способностей. А потому, что пока в ней сохраняется частица животного, пока действует проклятье и она продолжает каждую ночь обращаться, ее разум не будет способен развиваться, как у обычного человека, и останется разумом дикарки: полузверя, полуребенка. Что глубоко печалит меня, поскольку у княжны живой ум и доброе сердце.

Его взгляд потеплел, обратясь на дочь. Та, не замечая ничего вокруг, увлеченно возилась с прической Кина, и лицо ее разрумянилось от воодушевления.

— Как вы понимаете, такое положение вещей делает ее неспособной принять бразды правления, когда придет срок. Без образования, развитого ума и мышления взрослого человека она будет беспомощна как против внешних врагов, так и против интриганов и прихлебателей. Это сулит тревожное будущее не только ей самой, но и всему княжеству. Однако проклятье можно снять. И способ, как вы можете догадаться — единственный и древний, как сама жизнь, это…

— …поцелуй любви, — негромко договорил за него господин Мо.

Князь подтвердил, неспешно наклонив голову, и бросил взгляд на Кина, который снова ограничился сдавленным звуком, усилием воли сдержав крик.

— Моя дочь полюбила вашего сына, — обращаясь к хозяину дома, сказал князь Шу. — И я хочу осуществить для нее эту надежду.

— Разумеется, князь, — не спеша отвечал господин Мо. — Как я уже сказал, для нас большая честь принять это предложение. Можете считать дело решенным.

Они так говорили, как будто Кина тут не было. Его терпение лопнуло.

— А меня никто не хочет спросить? — осведомился он.

— Нет, — отрезал его отец. — Не хочет.

— А напрасно! — заявил Кин, отводя наконец руки княжны и поднимаясь на ноги. — Потому что я не собираюсь на это соглашаться.

— Еще раз повторю, твое мнение никому не интересно.

— Я не позволю женить меня на медведице!

От князя Шу повеяло холодком.

— Как я уже сказал вам, господин Мо, мое условие твердо. Не будет этого брака — не будет нашего договора.

— Не стоит беспокоиться, князь, — преспокойно потягивая чай, произнес господин Мо. — Прошу, не обращайте внимание на эти звуки. Должно быть, кошка визжит, потому что ей хвост прищемили.

И, пригвоздив Кина взглядом:

— Твое «хочу» или «не хочу» не имеет никакого значения. Ты просто сделаешь, что тебе говорят.

— Я вам шлюха, чтобы меня продавать? — взвился Кин. — Ты, — обернулся он к княжне, — хитрая маленькая нахалка. Возьми свои слова назад!

— Потому что ты и есть она, — ледяным тоном ответствовал господин Мо. — Хорошенькая бесполезная шлюшка. Наконец-то от твоих сомнительных дарований будет хоть какой-нибудь толк.

— Только через мой труп! Ты! — снова крикнул Кин княжне. — Забудь об этом. Поцелуй любви, как же. Ха! Я скорее поцелую лягушку!

— Должно быть, вы запамятовали, молодой господин, — сказал князь Шу. — Ведь вы уже сделали Мэйвей предложение.

— Я? — Кин едва не расхохотался. — Это когда?

— Когда подарили ей заколку. По обычаям Синьшэня, если молодой человек дарит девушке подарок, неважно какой, это означает, что он предлагает ей руку и сердце.

— Да ничего я не дарил ей. Я…

— Кроме того, — продолжал князь Шу, — моя дочь спасла вам жизнь. Это вы тоже запамятовали?

— Спасла жизнь? Когда?

— Разбойники, лес, Сунь Хун, который собирался сделать вас своей девочкой… Не припоминаете?

В голове завертелись воспоминания. Дерево, веревки, девушка — серебряный вихрь… Кин застонал, запустив пальцы в волосы.

— Вот именно, — сказал князь Шу. — Не стоит пренебрегать подобными знаками, второй молодой господин. Сама судьба свела вас с моей дочерью. По западным традициям, в таких случаях спасенный женится на спасительнице. Или спасенная — выходит замуж за того, кто ее спас.

Кин цеплялся за соломинку:

— Мы же не будем следовать обычаям этих дикарей!

— Некоторые из них весьма разумны, — усмехнулся князь. Они с господином Мо обменялись понимающими взглядами и выпили ещё чайку, находясь в полной гармонии друг с другом.

— Вы сами очаровали мою дочь, господин Кин, — продолжал князь Шу. — Кто заставлял вас дарить ей подарок, улыбаться и любезничать? Мне казалось, она тоже приглянулась вам. Ведь вы провели немало времени вместе. Играли в мяч, гуляли по городу… Кажется, вы даже угощали ее. Разве не так?

— Не так! Совсем не так!

— А как? — спросил, в свою очередь, господин Мо. — Если княжна не интересует тебя, зачем было давать ей надежду?

Его сын снова застонал, вцепившись себе в волосы.

— Должно быть, в прежней жизни я предал свою страну, раз в этой Небеса покарали меня красотой и добрым сердцем, — сокрушался Кин. — За что я так наказан? За что?..

Наконец ему надоело причитать. Он почувствовал, что задыхается в этих стенах. Будто на шее у него медленно, но верно затягивается петля. В ярости второй молодой господин пронесся по залу и вылетел за двери. Однако тут же сунулся обратно, чтобы, вне себя от гнева и раздражения, прокричать княжне:

— Не для тебя крыжовник зрел, не для тебя эта слива расцветала! Я скорее умру, чем женюсь на тебе, сумасшедшая!

И снова исчез.

Князь Шу и господин Мо поглядели друг на друга, со значением покачав головами. Каждому было что сказать. Первый взглядом выражал надежду, что вспыльчивый молодой человек образумится, второй печалился, что плохо воспитал сына. Но благородные мужи не опускаются до перепалок, поэтому оба мужчины воздержались от того, чтобы порицать поведение Кина вслух и вернулись к обсуждению брака как делу решенному.

***

Кину снилось, что его ест огромная панда. Пожирает, откусывая кусок за кусочком. Однако это было не больно или омерзительно, а почему-то даже приятно. Одна за другой, части тела растворялись в воздухе, и оно становилось все легче и легче.

С трудом разомкнув тяжелые веки, он взглянул на мир точно сквозь туман. Он лежал на постели у большого окна с раздвижными ставнями. Они были открыты, и в комнату лился прохладный воздух, пахнущий водой и травой. Из окна открывался вид на зеленую лужайку и горы. Где-то неподалеку негромко бурлил ручей.

Кин решил, что все еще спит. Место было ему незнакомо, однако почему-то здесь повсюду были его вещи: настольное зеркало, шкатулка с шпильками и лентами для волос, висящая на ширме одежда, даже картина «Рассвет на горе» — все это принадлежало ему. Однако саму эту комнату, с простым и строгим убранством (белые стены, кровать из черного дерева, гравюры с изображением рек, гор и бегущих облаков), Кин видел впервые.

Однако ощущения вполне материальные сообщили ему о том, что он все-таки проснулся. Рядом с кроватью сидела княжна Мэйвей и терзала его руку. Она то брала в рот палец за пальцем, слегка прикусывая их, то целовала изящные, четко очерченные костяшки, то переворачивала руку внутренней стороной к себе и льнула губами к запястью — а то пару раз лизнула, точно желая знать, каков Кин на вкус.

Притворившись спящим, Кин высвободил руку. И тотчас после этого снова уснул.

Когда он опять пробудился, лужайка перед домом окрасилась золотисто-розовым. Солнце клонилось к закату. Мэйвей не было. Вместо нее у постели Кина дежурила служанка.

— Что случилось? — спросил Кин.

Поскольку в тот день господин Мо ничего не предпринял, Кин решил, что его отказ жениться на княжне (равно как и форма, в которой он был сделан) сошел ему с рук. Однако на рассвете следующего дня, не успел он открыть глаза, к нему ворвалась пара стражников из числа охраны поместья. Прямо в нижних одеждах его выволокли во двор и поставили на колени на холодные плиты.

Отец уже был здесь и держал кнут в черно-оранжевую полоску.

Это был знаменитый Тигриный кнут для наказаний, которого страшились все в Журавлиной Долине. Трех-четырех ударов хватало, чтобы на десять дней лишить дееспособности крепкого мужчину.

Своему сыну господин Мо назначил двенадцать ударов. Он наносил их размеренно и метко, не меняясь в лице, пока Кин стоял на коленях с прямой спиной.

Он выдержал шесть ударов, прежде чем согнулся пополам и выхаркнул кровь. Дальнейшее заволокло туманом.

Что случилось потом, рассказала служанка. По-чиньяньски она говорила с акцентом, но лучше, чем ее госпожа. Княжна влетела во двор, когда господин Мо велел облить сына водой и приготовился возобновить наказание. Она разметала стражников и слуг и выхватила Кина из-под седьмого удара, пихнув господина Мо в грудь так, что он отлетел и ушибся головой о стену. Не прошло и часа, как князь и княжна покидали Журавлиную Долину, увозя бесчувственного Кина с собой.

Место, где сейчас находился Кин, называлось Туманные Вершины. Летняя резиденция правящей семьи Синьшэня, где князь и его близкие укрывались от изнуряющего зноя равнин. Теперь была осень, и ночи здесь становились холодноваты. Но княжна все равно захотела привезти Кина сюда, в это тихое уединенное место, где волны тумана плыли средь молчаливых гор, шелестели густые леса, пели водопады, и время от времени крик хищной птицы разрезал тишину.

Больше десяти дней княжна не отходила от его постели, два лучших лекаря княжества лечили его. Ему давали снадобье, которое вводило его в глубокий целительный сон, и каждые несколько часов меняли повязки. Таким образом, Кин все это время проспал, не чувствуя боли. Благодаря искусному лечению рубцы на его спине затянулись и уже почти не беспокоили — всего лишь слегка саднило, когда он поводил плечами.

— Я принесу вам суп, — сказала служанка. — Княжна велела накормить вас, как только вы очнетесь.

Она принесла крепкого мясного бульона. Не успел Кин прикончить его, как явилась Мэйвей с лекарями. Те принялись осматривать его: щупать пульс, заглядывать в глаза, проверять спину. Это заняло не меньше получаса, после чего они уверили княжну, что с молодым господином все в порядке, разве что несколько дней он будет немного слаб. Но раны затянулись, жара больше нет. С этого момента ему больше не нужно пить снотворное — а вот выходить на прогулки, напротив, будет полезно.

В большую бочку натаскали воды. С помощью двух слуг Кин выкупался и вымыл голову, сразу после этого почувствовав себя бодрее. После того, как он переоделся в чистое и выпил чашку горячего чая, в голове у него окончательно прояснилось.

«Спасибо, что позаботились обо мне, а теперь мне пора», — собирался сказать Кин, но не успел. Княжна отдала какой-то приказ, и в комнату зашла целая вереница служанок с подносами. Поставив их на пол у кровати, они удалились. Перед Кином красовались горы добра. Шелковая одежда и пояса, шкатулки с заколками и шпильками, ручные зеркала, какие-то украшения…

— Что это такое? — спросил он.

Княжна опустилась на колени и принялась пихать ему в руки шелка, побрякушки, зеркала — завалила его вещами.

— Тебе, — повторяла она. — Всё тебе.

После этого устроилась перед ним на полу и сказала, взяв за руку и глядя ему в лицо:

— Живи здесь. Будь счастливым.

Некоторое время Кин молча посидел, не находя слов, затем резко встал и покачнулся. Княжна вскочила, хотела поддержать его, но он оттолкнул ее руку и, пошатываясь, направился к выходу на террасу. Голова еще кружилась от слабости и многодневного сна. В дверях Кин остановился на мгновение, ухватившись за притолоку и щурясь на свет, затем пересек террасу и уселся на низких ступеньках.

Трава золотилась в лучах заходящего солнца. Горы таяли в туманной дымке. Под легким ветерком качались цветы. Дом стоял в отдалении от других построек, черные черепичные крыши которых виднелись за пышными кустами жасмина.

Мэйвей присела на корточки в двух шагах от Кина, уставившись на него с любопытством и сочувствием. Ее черные глаза блестели. Сейчас на ней была синьшэньская одежда: длинное прямое платье с разрезами по бокам, сшитое из темно-серого шелка, с узорчатой каймой по круглому вороту, подолу и манжетам. В разрезах виднелись штанишки из той же ткани. В этой одежде Мэйвей было явно удобно и привычно, и двигалась она куда грациознее, чем в чиньяньских нарядах, которые ей так не шли.

Кин искоса глянул на нее и отрывисто сказал:

— Сядь как следует.

Княжна послушалась и села, свесив ножки.

Кин еще помолчал, борясь с нарастающим гневом, и наконец зло бросил:

— Тебя это забавляет? Думаешь, это смешно?

— ….

— Думаешь, это заставит меня жениться на тебе? Благодарность?.. Я не благодарен тебе! Я в состоянии сам разобраться со своим отцом и решить, что мне делать.

— Живи здесь. Будь счастливым, — как заклинание, повторила княжна.

— Нравится строить из себя дурочку? — спросил Кин. — Хватит повторять одно и то же. Ты могла обмануть меня прежде, но не сейчас. Я думаю, что ты не так глупа или наивна, как хочешь казаться. И понимаешь все гораздо лучше, чем желаешь показать. Тебе хватило ума понять происходящее на переговорах. И встрять в решающий момент, чтобы потребовать, чего тебе хотелось.

— …

— Но ты не можешь показать на человека и сказать, что «он мой». Не можешь следить за ним и трогать без разрешения. Не можешь обращаться с ним как с игрушкой. Не можешь просто взять и привезти его сюда, просто потому… просто потому, что можешь. Думаешь, тебе все позволено? Думаешь, можешь просто вот так распоряжаться мной, потому что все вокруг потакают твоим капризам? Думаешь, получишь все, что захочешь, просто потому, что ты та, кто ты есть? Потому что ты такая? И я ничего не смогу возразить? Но знаешь что. Мне есть чем ответить. Я знаю, как сделать так, что ты будешь слушаться меня, как собачонка.

Кин повернулся к ней, взял за руку. Глядя ей в глаза, прикоснулся к запястью губами и легко скользнул по тонкой коже кончиком языка.

Княжна вспыхнула и попыталась отнять руку.

На губах Кина мелькнула улыбка. Он крепко держал Мэйвей, не позволяя ей отстраниться, и мягко поцеловал в губы. Княжна попыталась отвернуться, но он не позволил, взяв ее за подбородок. Поцелуй, вначале легкий, как трепет крыльев бабочки, стал глубоким, тягучим и нежным.

В первое мгновение Мэйвей хотела оттолкнуть его, но тут же сдалась, почти сразу растаяв и запылав. Когда Кин отстранился, ее было не узнать. Сама не своя: глаза блестят, щеки пылают, дыхание сбилось, сердце бьется, точно у пойманной птички. Растерянно моргая, она, будто не веря случившемуся, прикоснулась к своим губам. Затем робко потянулась пальцами к губам Кина.

Он мягко отстранил ее руку.

— Видишь? — с усмешкой произнес он, наблюдая за ней. — У меня тоже есть власть. Я могу управлять тобою. Могу сделать так, что ты станешь воском в моих руках. Могу использовать твое желание против тебя же. Но я не стану так поступать.

Подождав, пока Мэйвей немного придет в себя, продолжил:

— Потому что это нечестно. Я не стану этого делать просто потому, что могу. Потому что это неправильно. Нельзя так обращаться с людьми. И я точно знаю, что ты, сколько бы ни пыталась строить из себя дурочку, это понимаешь.

— …

— Вот тебе поцелуй, — сказал Кин. — Сегодня же и убедишься, что толку от него никакого. Ты можешь заставить меня на тебе жениться. Вы все можете. Рано или поздно меня все равно женили бы. Не на тебе, так на ком-то еще. Но я никогда не буду чувствовать к тебе того, чего ты ждешь. Никогда.

Воцарилась тишина.

— Люблю тебя, — наконец с трудом выговорила княжна.

Кин коротко, презрительно рассмеялся.

— Это не любовь.

Снова долгое молчание.

— Покажи мне любовь, — сказала Мэйвей.

Не отвечая, Кин вытянул руку. Солнечные блики заиграли на ней, то появляясь, то исчезая по мере того, как ветер играл ветвями или на солнце набегала мимолетная тучка.

Посидев так некоторое время, он легко, одним движением поднялся и направился в дом.

В дверях Кин столкнулся с князем.

— Можно узнать, куда вы так стремительно убегаете? — спросил он.

— Куда угодно. Прочь отсюда. И вы меня не удержите.

— И не собирался, — ответил князь. — Только позвольте полюбопытствовать, куда вы пойдете? Домой? Ваш отец примет вас лишь затем, чтобы завершить наказание. А потом снова отправит сюда, только теперь уже под стражей. В Шихао?.. После того, как сорвали переговоры? Не думаю, что Камичиро будет вам рад. Кроме того, вы ещё не вполне оправились от болезни и можете в любой момент потерять сознание. Боюсь, вам некуда идти, молодой господин. Советую вам задержаться хотя бы затем, чтобы залечить раны.

Кин остановился, не в силах выразить охвативший его гнев. У него было чувство, что его связали по рукам и ногам, заперли в клетке и впридачу заткнули рот. И теперь он не может ни сказать что-либо, ни пошевелиться.

Он с грохотом захлопнул за собой дверь, оставив на террасе князя Шу и его дочь.

***

Он был самым красивым существом, которое княжна Мэйвей когда-либо видела. Изящным и утонченным, как оружие работы искусного мастера, грациозным, как дикое животное, сияющим, теплым и неуловимым, как солнечный свет.

Едва увидев, она захотела его себе. Не задумываясь, безоглядно и страстно — и так же естественно, как хотела дышать. Рядом с ним ее мир становился красивым и ярким. Без него — серым, унылым, пустым.

Увидев, что с ним сотворили удары кнута, княжна пришла в ярость. Это было то же самое, как если бы избивали ее.

Я буду заботиться о тебе. Больше никто не посмеет причинить тебе боль. Я никому не позволю тебя обидеть.

Смотри, вот все, что ты любишь. Живи здесь, будь счастливым. Я все сделаю, чтобы тебе было хорошо.

Но почему-то он не был счастливым. С тех пор, как он поселился в Туманных Вершинах, горевший в нем свет померк. Казалось, он покорился своей воле, но вместо сияния, которое он источал, которое пленяло и слепило Мэйвей, точно яркое солнце, теплился тусклый огонек, который грозил вот-вот погаснуть. И она не знала, как разжечь это пламя вновь.

Что бы она ни делала, ему было все равно.

Однажды вечером он сел на коня и уехал вниз по тропе, в город. Незамеченная, Мэйвей последовала за ним. Не для того, чтобы досаждать ему своим обществом. А чтобы убедиться, что с ним все будет хорошо.

Он вошел в увеселительный дом, где посетители ужинали и слушали пение красавиц.

Кин никого здесь не знал, но для него сразу нашлась компания. Каждый хотел заполучить такого красивого и очаровательного молодого господина за свой стол. Гости наперебой угощали его и, распознав в нем человека из столицы, интересовались новостями Шихао и жизнью при императорском дворе.

Кин охотно болтал с ними. Ужинал, пил, улыбался девушкам… И сердце Мэйвей, притаившейся у открытого окна, пропустило удар: вот он, этот свет, который она так мечтала снова увидеть.

Кин принадлежал такому миру, а такой мир — принадлежал ему. Он засиял, лишь на миг ощутив себя свободным.

Мэйвей стало больно, но в то же время… В то же время она почувствовала себя счастливой, глядя на то, как счастлив он.

Он прав. У него своя сила. Но не та (или, вернее, не только та), о которой он говорил Мэйвей.

Сила украшать собой мир. Давать людям тепло и радость, вызывать улыбку на каждом лице — легко, инстинктивно и щедро, не ожидая ничего взамен. Нельзя укротить, приручить эту силу, ибо она — дар и существует сама по себе, как солнце, согревающее мир.

Ей вдруг вспомнилось, как Кин протянул руку навстречу его лучам. Свет играл на ней бликами, которые беспрестанно сменяли друг друга. «Покажи мне любовь», — сказала она тогда.

Мэйвей поняла.

Невозможно пленить солнце.

***

Той ночью в доме развлечений произошел удивительный случай. Далеко за полночь, когда половина посетителей разбрелись по домам, а прочие клевали носом, уже почти не слушая песен похрипывающих дев, в главном зале появилась медведица. Панда приблизилась к столу, за которым спал молодой господин из столицы, бережно сгребла его в охапку и унесла. Из работников заведения свидетелем тому стал лишь слуга, убиравший посуду. Он клялся и божился, что все было именно так, но хозяин лишь дал ему подзатыльник и велел не выдумывать. Гости же, которые все без исключения пили вино, решили, что им это привиделось.

***

Наутро Кин обнаружил комнату пустой. Всё, включая подарки Мэйвей, исчезло — осталось лишь самое необходимое. На ширме висели верхние одеяния. На столе дожидался завтрак.

Мэйвей явилась, когда он оделся и поел, а служанка унесла посуду. Княжна указала ему на дверь:

— Уходи.

— Куда? — спросил Кин.

Она взяла его за плечи и принялась подталкивать к двери.

— Уходи.

— Подожди… Ты что, отпускаешь меня?

Кин развернулся и всмотрелся в ее лицо.

— Уходи, — глядя на него прямодушно и откровенно, сказала княжна.

Сейчас она совсем не напоминала капризного и дурашливого ребенка.

— Правда? — ещё раз уточнил он.

Княжна промолчала, но все читалось на ее лице. Любовь, смирение, печаль, вызов.

— Прости, — сказал Кин.

Хотел было взять ее за руку, но не решился.

— Спасибо.

Княжна вскинула на него глаза, и они долго смотрели друг на друга. Впервые за все это время Кин ощутил безмолвное взаимопонимание с ней. Горькая обида переполняла Мэйвей, но она отпускала его чистосердечно и честно. У Кина потеплело в груди.

— Спасибо, — повторил он, искренне и от души. — Спасибо тебе. Уверен, ты найдешь своего человека. Будь счастлива.

***

Кин как раз направлялся к воротам, когда его остановил слуга и передал, что его желает видеть хозяин дома. Князь дожидался его в беседке у пруда с лотосами.

— Прошу, выпейте со мной чаю, молодой господин, — любезно пригласил он.

Кин послушно уселся за стол.

— Собираетесь меня остановить? — спросил он. — Или будете бить и ругать?

Удрав в питейное заведение без спросу, он подозревал, что обитателям Туманных Вершин эта выходка вряд ли понравится. Вообще-то он не собирался возвращаться. Он намеревался провести веселый вечерок в городке, а там отправиться куда глаза глядят. Однако сам не заметил, как уснул за столом. Не потому, что сильно опьянел. Был у него талант вливать в себя изрядное количество вина, не хмелея. А потому, что (как и предсказывал князь) полностью восстановиться после ударов Тигриного кнута ему предстояло еще не скоро. Он уснул просто потому, что устал. Как вернулся домой, Кин не помнил.

— Даже не думал, — ответил князь. — Могу я с вами поговорить?

Кин пожал плечами.

— Что вы намерены делать дальше, молодой господин? — спросил князь Шу.

— Уехать отсюда, — ответил Кин. — Мы обо всем договорились с княжной. Будете возражать?

Князь Шу пожал плечами, как бы говоря: «Очень надо».

— Я не собираюсь жениться на вашей дочери, — на всякий случай уточнил Кин.

— Да, вы ясно дали понять, что не в восторге от этой идеи.

— Если что, я уже поцеловал ее, — сообщил Кин, все ещё не веря, что князь сдался. — Насколько я могу судить, ничего не изменилось. И не изменится. Никогда.

— Хорошо, — сказал князь Шу.

Кин покосился на него, удивленный:

— «Хорошо»?

— Куда вы намерены отправиться, молодой господин? — вместо ответа спросил князь Шу. — И что намерены делать?

— …

— Вернуться ко двору? После того, как нарушили волю императора? Я так не думаю. Даже у вас не хватит дерзости. К друзьям?.. Ни одно благородное семейство в Чиньяне не пустит вас на порог после того, как вы отказались подчиниться его величеству. Пойдете в наемники? Я знаю, вы изучали боевые искусства, числитесь в списке двадцати лучших молодых воинов империи и даже успели немного повоевать. Но вам не по душе такие занятия. От крови вас мутит, а карьера военного не привлекает. Что ещё вы умеете? За счет чего собираетесь жить? Следующий ваш талант — незаурядное очарование. Что ж, полагаю, любой публичный дом почтет за честь принять вас, и вы будете пользоваться огромным успехом… у гостей обоих полов. Уверен, заработаете немалое состояние. Но с того момента, как ступите на эту стезю, пути обратно для вас не будет. Ни один из ваших прежних приятелей с вами не поздоровается. Вас с позором вычеркнут из семейных списков, путь домой будет закрыт для вас навсегда. Выдержит ли все это ваша гордость?

— К чему вы ведете? — спросил Кин. — К тому, что мне деваться некуда, кроме как жениться на княжне?

— Я не собираюсь вас заставлять и удерживать, — сказал князь. — Можете уехать прямо сейчас. Что с вами будет — ваше дело. Но я хочу, чтобы вы подумали вот о чем.

Он немного помолчал и продолжил.

— Взгляните на этот брак с другой точки зрения. Подумайте о нем не как о наказании, а как о возможности. Что вы делали до сих пор при императорском дворе (предположим на мгновение, что вам позволят туда вернуться)? Вы не участвуете в предприятии Жемчужной горы, не интересуетесь военными подвигами, а обязанности чиновника навевают на вас тоску. Ваш талант — вносить оживление в дворцовые развлечения, но до каких пор вы собираетесь это делать? Все ваши друзья уже занимают выгодные посты и тем или иным образом помогают в делах императору. Вы хотите стать придворным шутом?

Кин, не отвечая, поджал губы и уставился перед собой.

— Я не намерен вас оскорбить, молодой господин, — сказал князь. — Я не разделяю мнения вашего отца и смотрю на ваши способности иначе. С подачи господина Мо, который годами внушал вам, что вы ни на что ни годный бездельник, вы сами неверно оцениваете себя. Я наблюдал за вами. Вы умеете нравиться людям и находить с ними общий язык. Во время переговоров вы едва сдерживались, чтобы не заснуть, и на первый взгляд совершенно не следили за ходом беседы. Однако если вам задавали вопрос, вы отвечали по существу, ясно и четко. Нужен незаурядный талант, молодой господин, чтобы так отчаянно скучать и при этом умудриться не упустить ни единой мелочи. Я считаю ваши качества ценными и хочу их использовать. Я могу дать вам прочное положение и возможность проявить себя. С тем, чтобы в будущем занять место правителя этого княжества.

— А что же княжна? — резко спросил Кин.

Князь вздохнул и ничего не ответил.

— Не знаю, что там насчет легенд, но если вы рассчитываете с моей помощью снять заклятие, этого не случится. Зачем лишать ее возможности встретить того, кто…

— Моя дочь любит вас, молодой господин, — просто и спокойно сказал князь. — Она счастлива уже тем, чтобы заботиться о вас и быть с вами рядом. И если брак с вами подарит ей это счастье, не так уж важно, будет снято заклятие или нет. В последнем случае вы станете править от ее имени.

— …

— Ваш отец не любит и презирает вас, молодой господин, — смягчая голосом безжалостную откровенность своих слов, произнес князь. — А император не особенно ценит. Я знаю, что вы старались хорошо относиться к моей дочери, пока вас не вынудили взбунтоваться, и даже сейчас по-настоящему не злитесь на нее. Вы ни на кого всерьез не можете держать зла. Вы добры, честны и талантливы. Я считаю ваши так называемые «пороки» ничем иным, как проявлением неуемной энергии молодости и вашей живой и пылкой натуры. Ваш характер и способности вызывают у меня уважение. И если вы решите остаться… Вы найдете здесь больше, чем прочное положение и выгодный брак. В Синьшэне вы обретете семью, которой у вас никогда не было — ту, где к вам будут относиться с любовью и уважением.

***

Полтора года спустя. Территория Двенадцати Воюющих Царств, Восточные степи, земли Северной Юй, город Маньсу.

— …племенам Восточной Инчан дозволяется вести торговлю с округами Шань и Син шкурами и зерном, а также отдавать дань лошадьми и мехами. Для Средней Сю пятнадцать мер серебра заменяются…

Ясный монотонный голос говорящего отчетливо разносился по просторному залу, в котором правители Двенадцати Царств выслушивали посланника императора — зятя князя Шу и будущего правителя княжества Синьшэнь, которому вменялось в обязанность время от времени объезжать сопредельные земли по таким вот поводам. Формально это называлось переговорами, однако на деле посланник явился сюда в знак того, что зоркий глаз империи ни на мгновение не перестает следить за делами Двенадцати Царств, а также чтобы уведомить о новых условиях выплаты дани.

— …кроме того, Западная Сян отныне обязана…

Встреча проходила во дворце правителя Юй (в Чиньяне бы его сочли, скорее, сараем), где собрались правители всех Двенадцати Воюющих Царств. Вообще-то они могли бы и сами приехать в Чиньянь, не переломились бы, но император Камичиро предпочитал, чтобы его представители держали себя в форме, чаще дышали свежим воздухом и лично следили за ходом дел на вверенных им территориях.

Выпрямив спины и, как полагалось, глядя строго перед собой, правители безропотно выслушивали условия, которые им зачитывал посланник. Не то чтобы эти условия сильно им нравились — спокойствие на переговорах обеспечивала отнюдь не их добрая воля или симпатия к империи, а чиньяньские воины в алом, своим присутствием молчаливо напоминавшие о том, кто в курятнике петух. Часть из них выстроилась по периметру зала, остальные — на площади перед дворцом.

Сам посланник, красивый и утонченный молодой господин с золотыми волосами, восседал на троне правителя Юй. Одетый в алые и бледно-золотистые шелка, среди более чем скромной (по меркам Чиньяня) обстановки дворца, а также правителей Воюющих Царств, носивших темную шерсть, кожу и шкуры, он смотрелся как пион среди сорняков. Его сопровождала супруга, молодая госпожа в темно-сером шелке. Жены правителей, оставшиеся снаружи, успели увидеть ее, когда она заходила в зал, и между собой сочли невзрачной, какой-то забитой и вовсе не заслуживающей такого красавца, как господин Кин.

Как уже было сказано, его слушали с вынужденным вниманием, однако в любой компании найдется задира, которому все нипочем. Уже не в первый раз господина Кина перебивал правитель Западной Сян — юный, неопытный, недавно дорвавшийся до власти и потому дерзкий, как необъезженный жеребец. Прежде он уже отметился несколькими комментариями с подтекстом «а не обнаглел ли ваш император». Однако, так как подтекст этот был хорошо скрыт безупречной формой, предъявить наглецу было нечего. Угомонив его пронзительным взглядом, Кин переводил глаза на бумагу и продолжал свою речь.

Хуже было то, что на каждую такую реплику находились согласные, и невысказанный ропот в зале нарастал — атмосфера накалялась, как воздух перед грозой.

Когда дело дошло до Западной Сян, болтун не стерпел и высказался в открытую.

— Почему это Западная Сян обязана! Мы не…

На сей раз некто в зале утратил терпение. Что-то просвистело по воздуху, и болтун упал навзничь без чувств. На лбу его наливалась здоровенная шишка, нанесенная небольшим, но тяжелым предметом — стальным метательным шариком. Задним числом собравшиеся осознали, что сей меткий удар был нанесен супругой господина Кина — княжной, как теперь они припомнили, Мэйвей, которая до сих пор держалась безмолвно и кротко.

— Молчать, когда моя булочка говорит, — коротко и четко сообщила Мэйвей.

И снова укрылась в тени своего господина.

В зале воцарились тишина и согласие.

Посланника императора «булочка» ничуть не смутила. Вообще, на все случившееся он и бровью не повел. Как только бесчувственного правителя Западной Сян унесли, молодой господин как ни в чем не бывало продолжил:

— …обязана выплачивать ежегодно четыре меры золота, а также…

***

За городом простиралась бескрайняя степь. Во время и после переговоров Кин и Мэйвей не сказали друг другу ни слова и обменялись всего парой взглядов. Однако, как только город скрылся за горизонтом, они одновременно остановили коней. Повинуясь едва заметному знаку господина, процессия двинулась дальше. Когда замыкающие скрылись из виду, Кин соскочил с коня.

Мэйвей уже ждала его, спешившись. Несколько мгновений — и они оба оказались на земле. Кин привычным жестом задрал ее платье. В следующий миг Мэйвей коротко вскрикнула, глаза ее на мгновение расширились, но тут же затуманились наслаждением. Она откинула голову, подставляя поцелуям нежную шею.

Некоторое время степь оглашали лишь мелодичные стоны, да пение птиц.

Час спустя они, по — прежнему тесно слившись, отдыхали средь пестрого душистого разнотравья. Над их головами колыхались цветы, ослепительно голубело небо.

— Опять ты меня искусала, — сказал Кин.

Улыбнувшись, княжна ласково потерлась щекой о его плечо.

— Зверушка и есть зверушка, — поддразнил он. Мэйвей только рассмеялась и пылко поцеловала его.

— Что-нибудь могла бы и сказать, — продолжал Кин. — Например, как я прекрасен, как ты меня любишь и все такое…

Вместо ответа Мэйвей принялась покрывать поцелуями его лицо.

Люблю тебя. Хороший. Красивый.

Каждый поцелуй говорил больше тысячи слов.

***

После того, как перестала превращаться, Мэйвей прекрасно научилась читать, писать и говорить. Первое и второе она делала охотно, а в третьем по — прежнему не видела нужды. Она была от природы неразговорчива. Кроме того…

Они двое без слов понимали друг друга. Быть с ним, любить его для Мэйвей было так же естественно, как дышать.

Или нежиться в лучах восходящего солнца.