Ната Чернышева. Подменыши Старой Земли

Кто читал книги из цикла Земная Федерация Мемуары Энн Ламберт-2

httрs://fеisоvеt.ru/магазин/Мемуары-Энн-Ламберт-2-Черная-стрела-Ната-Чернышева

и Огонь его ладоней httрs://fеisоvеt.ru/магазин/Огонь-его-ладоней-Ната-Чернышева, тот, конечно же, узнает Таммееш. Имена пришлось адаптировать, чтобы рассказ зашёл и тем, кто не читал цикл, но в остальном автор против реалий древнего мира не погрешил…

***

Ветер шёл верхушками старых кремень-деревьев, северный, ледяной. Вместе с ветром летел снег, мелкий и острый, как осколки разбитого вдребезги стекла. В такую непогодь даже собаку добрый хозяин из конуры не выгонит, и только Искорка спешит-торопится с огромной вязанкой хвороста за спиной. Не успела, и — хоть закричись, а не видать ей теперь дома как собственных ушей.

Налетят огневихри, а они приходят с непогодой всегда, лето там или вот хоть зима, им без разницы. Налетят, закружат, завертят, да и сожгут заживо. Страшная смерть, если вдуматься!

Слишком близко к Каменному Морю стоят Медовары, а за морем тем — бесплодная, мёртвая, сгинувшая в славных войнах былого Старая Земля. Оттуда с северными ветрами приходят во владения людей огневихри, туда же уходят старики умирать, когда понимают, что обузой становятся для едва сводящей концы с концами семьи.

Искорке вчера только исполнилось тринадцать, и умирать она не хотела, хотя обузой была.

Мать умерла, рожая долгожданного сына, сама умерла и сынка с собой забрала, говорили потом старухи, качая головами: роды открывают двери гроба. Так всегда бывает: берёшь у смерти взаймы новорождённую жизнь, готовься потерять свою… Искорка слышала, за лесом, далеко от Каменного Моря, там, где плещет в берега море настоящее, живое, женщины рожают легко, рожают много, но как добраться до тех благословенных земель женщинам пограничных поселений? Кто отпустит их, от дома, от работы? А и дорога ведь неблизка, полно на ней опасностей, кто сбережёт путницу, оградит от бесчестья, поможет сохранить ей жизнь?

О прошлом годе погиб отец. Возвращался с уловом от Серого Озера и огневихри настигли его. У матери здесь родни не было, откуда-то из-за гор закатных привёз её отец, когда ходил с обозом на тамошнюю ярмарку. А родня отца, это родня отца и есть. Недовольны были они выбором младшего сына, приведшего в отчий кров чужеземку, но пока жив он был, на то ему не особо пеняли. Но когда не стало отца, то и жизни для дочери его не стало тоже.

Ещё был бы сын, — будущий добытчик, кормилец, а то — девчонка. Голодный рот да слабые руки. Прожорлива без меры, небережлива, обувь горит на ней. А замуж отдавать, приданое ей собирай… снова семье разорение!

Вот и отправляют в лес, несмотря ни на какую погоду. Может, как-нибудь сгинет там, избавит мир от никчёмного своего существования. Не самим же давить подушкою! Да и подушку на доброе вроде бы дело жаль.

Искорка аж остановилась, чувствуя, как вскипают на щеках злые слёзы. А хоть бы и пришли сейчас огневихри! Все лучше в единой вспышке сгореть, чем под крышей постылого дома заживо гнить безо всякой надежды на избавление.

… Он соткался из снежной круговерти, могучий зверь с огромными рогами. Шерсть стекала с его боков метельными струями, и маленькие, не больше ладони, огневихри пробегали по ней. Зверь будто плыл сквозь позёмку, невероятный, огромный, сказочно прекрасный. Искорка смотрела на явившееся перед нею чудо и понимала, что, наверное, замерзает уже насмерть и потому видит проводника из мира живых в иной мир, тот самый, где не гаснут звёзды и не восходит солнце. Вот только говорили старухи, что проводники — существа мрачные, вида кошмарного и плату за проводы берут остывающей кровью уходящего. А у солнечного оленя не было клыков, и сам он был — воплощённый свет.

Искорка поникла на колени, нашарила в кармане застывшую горбушку и протянула зверю. Запах хлеба отозвался в животе голодным урчанием, с утра ведь ни крошки во рту, берегла на ночь, когда голод донимает особенно. Олень подошёл, неспешно, важно. Склонил голову, мягко подобрал с ладоней горбушку, согрев горячим дыханием озябшие пальцы. Тёмный глаз горел изнутри багровым, будто огневихрь жил в голове чудесного видения и просвечивал сквозь зеницу.

Тут бы заплакать да на шею волшебному зверю кинуться — пусть заберёт, увезёт с собой, да хотя бы и затопчет на месте, всё едино. Но слова замёрзли и не шли с языка. А с рогов оленя соскользнул вдруг маленький огневихрь и упал в протянутые ладони, где уже не было хлеба.

Искорка зажмурилась: сейчас сгорит! Вот прямо сейчас. Но ничего не произошло, лишь тепло побежало по жилам, живое, солнечное, радостное тепло, как в начале лета, когда после бури из облаков выглядывает вдруг солнце.

Когда девочка решилась открыть наконец глаза, то не увидела она ни оленя, ни огневихря на своих ладонях. Всё исчезло, развеялось в один миг, пропало, как и не было его никогда.

А тепло осталось.

***

Две зимы прошло над Искоркою как тяжкий сон, вот только не помнила она, когда заснула и засыпала ли, скорее, живой прямо в могилу спустилась… Тёткины дочери у зеркал охорашивались, о женихах мечтали, к смотринам готовились, а неродная тяжёлую работу по дому на себе тянула, и было той работы столько, что спина к земле вечерами сама гнулась. Двор вымети. Скотину обиходь. Огороды опять же, их полоть-поливать надо. Ладони что лосиные копыта стали, жёсткие, в мозолях и шрамах, коса под солнцем до рыжины выгорела.

Один раз показался волшебный олень, одарил огнём, что в сердце жил теперь — хоть бы еще один раз увидеть! Полюбоваться да слова найти нужные, заветные, судьбу о колено переломить, как ломается в руках сухая палка. Но нет, сколько ни ходила Искорка в лес, как ни звала своё счастье, не откликалось оно. Да и то, две зимы с тех пор прошло как тяжкий сон, и было ли чудо? Не сама ли придумала себе, замерзая насмерть? Спасли охотники, идущие мимо, так лучше бы и не спасали!

Болото начиналось за кривыми чахлыми деревцами, тёмная вода выпускала на воздух пузыри, и они лопались, распространяя в воздухе удушающий смрад. Но здесь хорошо родила ягода, зимой придававшая бодрости тоскующим по летнему солнцу душам… И Искорка собирала оранжевые жёлтые шарики в короб, а болотные чёрные аги перекликались между собою тоскующими голосами.

Даже небо оставалось здесь блёклым, и редкие пряди тумана отсвечивали тусклою серостью. Горе неразумному, не ведая троп, сунувшемуся в болото! Но Искорка любила гиблое это место, сама не понимая толком, почему. Не слышала она здесь визгливого голоса тётки Любочады, не лупила по плечам и спине ненавистная тёткина палка. И можно было присесть на обомшелую корягу, слушать тишину, покуда не зазвенит она в ушах агачьим граем и смотреть на дневные звёзды, пробивавшиеся сквозь небесную хмарь.

Искорке казалось, болото любит в ответ её тоже. Ни разу не соскользнула нога на неверной кочке, всегда под ноги стелилась тропинка, и самые ягодные кусты будто сами шли в руки. Никто не приносил столько добычи, как Искорка. А кое-кто оставлял в зыбучей топи не только сапоги, но, бывало и такое, собственную глупую жизнь.

Искорка сидела на бревне, уронив уставшие руки на колени, и ни о чём не думала. Пятнадцатое лето валилось за плечи, и доброго слова о нём было не найти. Может, остаться здесь? Шагнуть с кочки в чёрную гнилую воду, призвать ходящего-в-ночи и оставить тело на прокорм мокрицам да пиявкам. Там, за гранью, всяко не будет ни тётки, ни её палки, ни противных кикимор, которых заставляли называть милыми сестрицами.

Холёные, алощёкие, с ухоженными косами они не были милыми, ничуть. Красотою сестрицы удались в бабушку, которая, как говорили, не чуралась вещего слова, а более ничем. Доброй души на ярмарке не прикупишь, а когда из глаз смотрит угрюмая злоба, не спасает даже воспетый в песнях захожих менестрелей васильковый цвет. То-то не возжелала старая ни одной из внучек передать из подола в подол наследную силу, унесла с собой за окоём, не догонишь и силою не отберёшь.

Возвращаться в селение до того не хотелось, что ноги сами примерзали к влажной земле. В Медоварах чужих не жалуют. И если живёт в чьём дворе сирота навроде Искорки, так и у той жизнь не мёд и не сахар. Тяжёлый труд, недетские мозоли на детских руках, коротенькая, как посвист прыгающей рыбки жизнь. То в Искорке огневихрь две зимы назад поселился, что до сих пор не замёрзла она, в морозы в сенях ночуя, и не околела в полях на общинной работе и в лесу не сгинула, да и болото её за свою принимало.

А сказки просила душа, о сказке мечтала со всей неистовой верой юности. Чтобы вдруг! Улететь на сказочном крыле прямо в Золотые Врата, ведущие к вир-раю, и никогда-никогда не обернуться, никогда не вернуться назад…

Тихий вздох донёсся слева, из-за поросшей жёсткой болотной травой кочки. И ещё один раз. И ещё. Искорка испугалась поначалу, слишком уж вздох похож был на человеческий, вдруг там злой разбойник… но злые разбойники вздыхают не так. Они наваливаются ордой и убивают, а над женщинами и детьми жестоко глумятся. И не бывает такого, чтобы разбойник бродил по лесу один.

Искорка осторожно подошла, пролезла, пригнувшись, под корявыми ветвями болотной ясеневки, и ахнула: перед нею лежал сказочный зверь из давней зимы.

Белоснежная шерсть свалялась и заляпана была грязью, на задних ноге зияли рваные раны, будто рвали ту ногу злые псы ящероголовые, а в почти угасшем взгляде стыли мука и боль. Но это был он, именно он и никакой другой, зверь из дар-рая, подаривший когда-то маленький огненный вихрь почти замёрзшей девчонке, и горячий тот вихорёк грел по сей день, не давая сгинуть даже тогда, когда гибель подступала ближе вытянутой руки.

Псов с ящеровой головой Искорка видела: зимой тревожили они поселения, и приносили охотники их туши, распяленные между двух жердин. Страшны их зубы, размером в добрый локоть! А кожа что каменная, хороши из такой кожи сапоги — в дождь не промокают, в мороз ноге тепло в них, как в летний день…

Говорили люди, владетель Старолесья держит таких на цепи и на охоту любит ходить с ними. А то ещё про владетеля говорили, что глаз у него черён да дурен, на что ни глянет, всё вянет, и Искорка верила. Наместники владетеля каждую осень наезжали за данью, и каков был их господин, если сами они страшны и жестоки без меры.

И так еще говорили люди, голоса свои понижая, будто пробавляется владетель колдовством, злым и чёрным, способен агой болотной оборачиваться и пятиглавым гадом подземным, всё потому, что подменили его ещё во чреве матери злые огненные ветры Старой Земли. Но зовёт себя старолесский владетель потомком Светозарного, чью кровь негоже разбавлять с тёмной кровью простого люда. Однако целомудрие блюсти не способен и горе женщинам, понесшим во чреве своём дитя владетельское. Страшна их участь, смотреть, как ящероголовые псы радуются нежной плоти новорождённых младенцев, а потом лететь вниз головой со скалы в Дымную Пропасть.

Хоть бы извёл кто нечестивца, ясный свет позорящего!

Но не торопился мир рождать таких храбрецов и древний предел Старолесья стонал под гнётом недостойного своего правителя…

***

Кремень-дерево зовётся так по тому, что не могут спалить его огневихри, как бы ни старались они уничтожить живую древесную душу. Только кремень-древа выжили в Старом Лесу после того, как застыло нерушимыми гранитными волнами Каменное Море, и впервые ветра принесли от него свирепый колдовской огонь.

Под одним таким деревом звенел, прыгая по выступившим из тверди земной белым камням, ручей, и со временем пробьёт вода здесь добрый овраг, а пока под подмытыми и одревесневшеми на воздухе корнями достаточно было места, чтобы укрыть раненого так, чтобы не сразу заметили его мимохожие люди. На песчаную почву положила Искорка старые овчины, тайком забрав их из сарая, где ночевала круглый год, от зимы до лета. Никому те овчины не нужны были, и тётка о них наверняка сама давно уже забыла. От болота олень, собрав остатки мужества, добрался до укромного места сам, но уж здесь свалило его в лихорадке… вот ведь, и звери, бывает, мечутся в беспамятстве, даже такие волшебные, как этот!

Промыла Искорка раны, насколько могла, приложила к ним целебные листья подорожной лилии, привила сухой чистой ветошью, а больше ничего сделать уже не могла. Раны либо затянутся сами, либо еще сильнее разгонят лихорадку, и сожрёт она волшебного зверя, оставит от него лишьгору остывающей плоти.

Молоком, с большой осторожностью взятым из погреба, отпаивала Искорка оленя, и тот пил через силу, закрывая глаза от боли. Ах, отдать бы ему тот зимний огневихрь, чтобы помог бороться против ран и болезни, выжить помог бы, и выстоять! Своего-то огня в могучем звере не осталось вовсе. Не плясали искры в свалявшейся гриве, не горел неистовым пламенем угасающий взгляд!

Но не умела Искорка сделать этого, и лишь на то надеялась, что тепло её ладоней разгонит висящий над колдовской душою мрак.

Одного лишь боялась девушка: проследят за ней соседи добрые, да и доложат тётке. Досужим языкам попусту шлёпать, что сладкоежке туес мёда в руки взять, — по своей воле не остановятся! И потому хоронилась она, как могла, и не для себя, велика ли обида ещё раз получить палкою, если палкам тем после смерти отца счёт давно уже потерян?

Одно радовало: на волшебном звере и раны заживали волшебно быстро. На третий день он уже сам поднялся, стоял, привалившись боком к стволу дерева, вот не скажешь, что не так уж давно совсем умирал! Глаз разве что закрылся навечно, не сумела Искорка спасти его, не было у неё для того ни умений, ни знания, а к знахарке Горячих Ключей обращаться девушка побоялась. В Медоварах-то своей ведающей не было с тех пор, как ушла за окоём бабушка Весенья, никому не передав своей силы.

Так что быть оленю теперь Одноглазым и как бы еще не Хромым впридачу. Но Искорка продолжала поить раненого молоком, крепко надеясь на то, что тётка не заметит пока пропажи: полон был холодный погреб, где на дне лежал лёд, с речки Змеевки вырубленный еще зимою. На торг в Горячие Ключи везти запечатанные горшки еще очень не скоро.

А лето звенело по лесу птичьими трелями, и хоронились среди опушившихся кустов ясень-дерева влюблённые; так наткнулась однажды Искорка на сестрицу милую старшенькую, что миловалась та с сыном рыболова и под поцелуями славного парня потеряла не только голову, но и поясок девичий. Видела Искорка, укрывшись в зарослях, и то, что видеть нельзя вообще никому, побоялась сразу уйти, а потом уже шевелиться поздно стало. Нет ума у девки и не будет уже, не в рыбацкую ведь семью её сговаривали, как на свадебное ложе взойдёт нецелою?

Но то, рассудила Искорка, не её дело и не её беда.

Другим вечером услышала Искорка не для её ушей назначенное.

— Слышь, Любочада, — говорила тётке соседка, в ответ на жалобу, что неродная ест как не в себя, сплошное расстройство, глаза бы не смотрели, — отдай-ка замуж её! Да в Горячие Ключи — С глаз долой, из сердца вон.

— Замуж! — зло отвечала тётка, стуча по каменной дорожке своею палкой. — Да кто польстится-то, лицом черна, руки в саже, из тела — сплошные кости!

— Кормила бы лучше, глядишь, на костях мяско бы и наросло.

Заряна, узнала Искорка говорящую, через два дома напротив живёт и зла сироте не чинила никогда, хлебом иногда дарила, да иногда на тот хлеб клала птичью косточку с остатками мяса…

— Кормить ту утробу ненасытную! Себе бери да корми вдосталь. Не хочешь? То и не попрекай тогда.

— Муж пусть кормит тогда уже.

— А приданое? Где приданое взять? От Яснотки да Горчинки своих оторвать прикажешь, соседушка?

— Да есть ведь у неё приданое, Любочадушка. Сундучок её матери работы закатных гор мастеров. Ведь стоит же на месте тот сундук, почтенная? Не пропит, не проеден?

Ответа тётки Искорка не услышала: в ушах зашумело, на глаза темнота напала. Опёрлась плечом о деревянную стену сарая, мало вниз не сползла, до того ослабели коленки. Вспомнила тот сундучок, размером локоть да на поллоктя, с диковинно кованной крышкой, отец когда-то показывал малой дочке, и плакал по любимой, её вспоминая…

Есть у Искорки приданое! Есть.

Только как с вопросами к тётке подступишься? Убьёт ведь сразу своей палкою!

Наутро застала сестрица Искорку в погребе, когда та молоко брала для оленя волшебного:

— А вот матушке расскажу!

— Так и я расскажу твоей матушке, — ответила на то Искорка, — про сына рыбака, что поясок тебе развязал да живот твой белый ладонями гладил-нахваливал…

Полыхнули глаза сестрицы злостью, за малым огневихрь чёрный не порождая, но смолчала она, потому что ответить оказалось нечем. Молоко, без спросу взятое, и девичья честь, под кустом оброненная — разные повинности, как есть, разные.

Торопилась Искорка в лес, к волшебному зверю, её любовью на ноги вставшему, и понимала, что сегодня в последний раз увидит его. Уходить ему надо, пусть и раны не до конца сошли, ведь сестрица милая не уймётся, проследит сама или попросит кого, а там и убыток в погребе обнаружится.

А вот как придут с железом острым мужчины к роднику ключевому за добычею — ради шкуры красивой, рогов той редкой масти, что зовётся яшмовой, да мяса, которым все Медовары дня три кормить можно, и на четвёртый ещё останется! Страх щекотал Искорке пятки, да что там, ужас! Убьют её зверя, и жить станет незачем: не уберегла.

… Он всё понимал. В последний раз пил из чаши густую белую жидкость, в последний раз положил Искорке на плечо благородную голову. Огневихри пробегали по шерсти его, слабые, маленькие, но живые, и сам олень уже не умирал от ран, разве что глазом смотрел только одним да ногу заднюю беречь ему пока приходилось.

Искорка не просила его: меня забери с собою. Хотя криком душа её кричала, ушла бы ведь, не оглядываясь! В никуда, в дебри лесные, в закатные горы, да хотя бы и в Каменное Море, в самое пекло его, огневихрям тамошним навстречу! Не звал её за собой волшебный зверь, потому, наверное, что сам на ногах не сказать, чтобы твёрдо держался. А может, и ему была Искорка обузой, как знать! Несмотря на то, что выхаживала столько дней, себя забывая.

Туман потёк сквозь стволы деревьев, молочный, с огненными просверками между прядями. Вступил олень в тот туман, и пошёл, хромая, не оконченной битве своей навстречу. Искорка смотрела вслед, обхватив себя руками и всё ждала, обернётся он или канет безвозвратно, оставляя после себя тоску неизбывную.

Олень не обернулся.

Канул в тумане бесследно, а когда туман рассеялся, даже следа копыт не осталось на песке да траве, сквозь песок пробившейся.

Ушёл, и хоть в реку теперь с головой.

Не вернётся ведь больше.

Никогда.

***

К исходу лета колдун пришёл в Медовары, поставил дом себе у подножия Каменного Моря, там, где падало небо в узкое озеро под пёстрой гранитной волной. Поговаривали, будто колдун остановил огневихри в соседнем селении, в Горячих Ключах, не подпустил их к домам, прогнал с огородов и общинного поля, но тамошние жители чем-то обидели своего избавителя, и ушёл он от них. Не испепелил, как следовало ожидать, а просто ушёл.

Совсем скоро стало ясно, почему. Колдун знал травы, отменно обращался с ранами, поднял на ноги мальчишку, с прошлой зимы пластом лежавшего после встречи со снежною рысью. Потерять такого целителя могли только олухи, что в Горячихх Ключах проживают. Но колдун с самого начала благодарных людей сторонился, молчал, смотрел только, и от его взгляда становилось жутко, будто глядел из зрачка его единственного глаза огонь, по чьей-то злой воле томившийся в человеческом теле. Второй-то глаз он потерял в бою, когда владетель Старолесья с закатногорским за пограничные земли схватился.

Безобразен колдун, говорили люди, от того, что на лице у него шрамы, нога в колене не гнётся, потому и нелюдим, что сам о себе знает: не красавец.

Искорка колдуна еще не видала.

Совсем озверела тётка Любочада. Спасения не стало ни от языка её гадючьего, ни от её палки. А за вопрос о наследстве, — не выдержала, потребовала от тётки правды — получила Искорка так, что несколько дней в сарае отлёживалась, и думала, что уже совершенно точно сорвётся за грань, покинет мир живых навсегда.

Не возвращался волшебный олень, забыл о спасительнице своей, хотя верить хотелось, что помнит. Два раза судьба сводила, неужели не сведёт и в третий? Третий ведь — волшебный, всем известно. Слабое утешение, а когда других нет, годится и такое.

Стоят Медовары на краю леса, совсем рядом с Каменным Морем. Если встать с утра и идти на закат, к обеду как раз упрёшься в первую волну разноцветного, застывшего в бурю гранита. За Каменным Морем начинаются уже срединные Старые Земли и там уж никто из ныне живущих не бывал, а рассказывают разное.

Говорят, пролегала здесь граница между двумя могущественными державами, так давно, что и названий тех государств уже люди не помнят. Они враждовали всегда, но придумали колдуны Старой Земли чудовищное оружие и применили его против людей, но и сами сгорели тоже. Вырвался на свободу чёрный колдовской огонь, пожрал города и войска, королей и князей пожрал тоже и не насытился. Пожрал он тогда саму землю, и кипело здесь еще не каменное, а огненное море, а потом застыло. Шагают теперь до самого горизонта гигантские гранитные волны, несокрушимые и бесплодные, не растёт на них ни травинки. А под каждой волной блестит узкое и глубокое озеро. Стоят в его водах стеклянные рыбы, водятся змеи-серебрянки и прочие гады, каких нигде в лесу не увидишь, растёт алая водяная лилия и кровь сосёт из каждого, кто неосторожно к ней прикоснётся.

Ещё говорят, что колдовской огонь не угас до конца, а по-прежнему тлеет под каменными волнами, и однажды выплеснется в мир, дожжёт всё, что тогда сжечь не сумел. Он-то и порождает огневихри, просачиваются они сквозь камень на поверхность, и раздувают ветры их пламя до неимоверной высоты. Горе неосторожному, вставшему на пути слетевшего из Каменного Моря огненного смерча! Сожжёт и не заметит, дальше помчится.

***

Колдун вышел из-за кустов как раз тогда, когда Искорка, плача, лила ледяную ключевую воду на опухшие от тёткиной палки руки. Голову закрывала, а не то всё голове досталось бы. Всё тётка ей припомнила, что было и чего не было, и особой злобы удостоился вопрос о наследстве матери. Думала тётка, там золото, а открыть заветный сундучок не могла. Пыталась Искорку заставить, да и у той не вышло, но сундучок в ладонях она подержала — тепло на душу сошло, как будто мама по волосам ладонью провела.

Вот за то и получила тёткиной палки. Ушла, убежала к роднику своему, где выхаживала когда-то белоснежного зверя, сюда мало кто приходил, хватало других, ближе к Медоварам. И из Горячих Ключей редко захаживали, дорога между двумя поселениями через холм вела, а здесь лежал овраг.

Колдун подошёл, и Искорка от ужаса даже пискнуть не сумела. Правда, страшный, лицо в шрамах, глаз повязкой закрыт, прихрамывает, тяжело опираясь на посох… Невысокий, во всём сером, и волосы пыльные, серые, а вот зрячий глаз неожиданно светлый, хотя тоже серый, как озеро в пасмурный день.

Пальцы колдуна прикоснулись к синякам, обдав прохладой, и боль начала уходить, растворяться без следа. Ушли и жуткие отметины, белой стала кожа, хоть и покрылась влажным потом с мурашками.

— Благо тебе, добрый человек, — тряскими губами выговорила Искорка, жалея, что спину нельзя показать и плечи, там-то бы тоже не помешала живительная прохлада колдовских пальцев!

Лицо колдуна треснуло хмурой улыбкой:

— Плату спрошу.

Голос оказался неожиданно молодой и сильный, закрой глаза, увидишь статного юношу, не искалеченного жизнью и ведьмовскою славой.

— Мне нечего дать тебе, добрый человек, — тихо ответила Искорка.

— Дары не нужны, — уронил как камень в болото, даже показалось — вода плеснула глухо, принимая гранитную тяжесть, и замолчал.

Не сразу Искорка отважилась спросить:

— А что же нужно тогда, добрый человек? Скажи, я сделаю.

— Есть травы, что только женскую руку признают, — раздумчиво выговорил колдун, сверля девушку единственным глазом. — Время пришло, их собирать надо, летом день зиму кормит. Соберёшь для меня?

— Я не знаю травы, — призналась Искорка. — Не учили меня.

— Приходи сюда к вечеру, научу.

Сказал так, и ушёл по оврагу вниз, не оглядываясь, Искорка провожала взглядом его спину, пока колдун не скрылся среди деревьев.

***

Собирать травы на закатном ветру оказалось увлекательно и интересно. Колдун много знал, и охотно делился знаниями, а Искорка впитывала его слова, как губка впитывает воду. С ней давно уже никто не говорил вот так, не окриком, а — спокойно и на равных. Как будто и у неё жили в голове знания, как будто и у неё наконец-то появилось имя, отличное от резкого тёткиного «Эй, ты!»

Искорка срезала ножом толстые стебли горюн-травы, выкапывала лопаточкой луковицы утешай-лилий, а сама, смелея с каждым быстрым взглядом всё больше и больше, рассматривала колдуна украдкой. Какие руки у него — узкие ладони, длинные пальцы, в мозолях, но не от лопаты, от тяжёлого труда мозоли возникают не там и не такие. Железный браслет показывал краешек из-под рукава кипенно-белой рубахи, и в вороте виднелось всё то же железо; чудно. Золото обычно носят, серебро, а колдун — железо. Тонко кованое, тщательно, до блеска, начищенное, но — железо. Впрочем, как знать, может именно железо носить у волшебников и принято.

Мягкие, слегка вьющиеся по концам волосы из-под волчьего колпака, неожиданно рыжие, с отливом в медь, и лишь одна прядь у виска седая в поперечное рыжее кольцо, от корней до самого кончика; странно. Или колдуны седеют не так, как обычные люди?

Тонкий нос… на лице шрамы как будто бы от когтей, хотя какой зверь мог бы оставить подобное да так, чтобы пострадавший выжил потом. Зелёная повязка на пустой глазнице. Внезапная родинка на щеке под ухом…

Колдун почувствовал, что на него смотрят, нахмурился и пронзил Искорку пылающим взором единственного глаза. Она поспешно опустила голову, взялась за работу. Испугалась, что выругает, накричит, ударит. Он не сделал ни того ни другого ни третьего. Помолчал, потом продолжил рассказ о свойствах трав с того же места, на котором его окончил.

А по завершению работы бросил коротко:

— Провожу. Прослежу, чтобы никто не обидел.

— Вот уж это не надо бы, добрый человек, — прошептала Искорка, голову опуская.

Увидит тётка, что с чужим мужчиной возвращается, да после того, как невесть где полдня провела, да не просто с мужчиной, а с колдуном, тем самым…

Но запрети ему, попробуй. Не стал ничего слушать, рядом пошёл, под её шаг подстраиваясь. Удивительно, хромает, на посох опирается, а ходит быстро. И движения его совсем не как у старого человека, и даже не у пожитого. Молод он, вот ведь странно. Молод, а такие уже шрамы. И сила. И знания.

Тётка раскричалась так, что аги с болота поднялись с ошалелым граем. Занесла над головой Искорки палку. И вдруг!

Обернулась та палка змеёй и шипит, гремит хвостом и капюшон раскрывает, того гляди, укусит в нос. Тётка с криком отбросила гадину, и та, оземь ударяясь, вновь стала палкою с резной рукоятью, работой мастеров Закатных Вершин.

— Не ругай девушку, добрая женщина, — угрюмо сказал тётке колдун. — Со мной была, травы вечерние собирала. И завтра собирать их пойдёт.

— Завтра! — очнулась тётка от столбняка внезапного, забыв змею почти тотчас же. — А кто за неё работу по двору справит, если шляться с тобою по лесам она будет? Не ты ли сам, господин хороший?

Колдун вынул из кармана монету с ликом Светозарного на одной стороне и спесивым профилем владетеля на другой, монета была золотая, новенькая совсем, блестящая, и кинул её тётке, не заботясь, поймает она или не сумеет из-за грузности своей.

— Довольно ли за работу несделанную? — с нехорошею усмешкой спросил колдун.

— Довольно, — закивала часто тётка, деньги такого номинала она в глаза не видела уже очень давно. — Как есть довольно!

— А ударишь ещё раз племянницу, спрошу с тебя, — пообещал колдун, сунул кулаки в карманы и пошёл себе.

С тех-то пор тётка палку поднимать на Искорку боялась, больше криком работала, но оскорбления — не удары, их привычное ухо мимо пропускало, не отзываясь на них ни душою ни сердцем…

***

Не раз и не два собирала Искорка травы для колдуна, а как-то на рассвете повёл он её краем болот к ревун-камню, собирать блестящий мох, больно жаливший руки даже сквозь толстые перчатки, если за ним не уследить.

— Настой из серебрянки укрепляет силы, — говорил колдун, — и раны заживают быстрее. Но собирать его — мука, и не помогаю тебе лишь потому, что руки мне нужны невредимыми.

— Ты ждёшь беду, добрый человек? — набравшись храбрости, спросила Искорка.

Она привыкала к колдуну, привыкала не съёживаться каждый раз от его взгляда и голоса, привыкала не ждать удара, — он никогда не бил её, но всё казалось, что может ударить. Потому что сильнее. Потому что волшебник, не человек. Но, может быть, потому и не бил, что не человек?

В Медоварах да и в Горячих Ключах родители битьём своих чад воспитывали, мужья жён уму учили тем же самым, да и жёны не всегда в долгу оставались, привечая перебравших лишку и от того вконец распоясавшихся мужей сковородами да скалками. Привычной была такая жизнь, другой жизни окрест не знали, и тем удивителен был колдун, что не повышал даже голоса. Голоса не повышал, а посохом своим мог вмазать не в меру ретивым парням, пожелавшим поглумиться над пришлым, да еще и хромым. А про то, что волшебник он, знахарь да ведающий, не вспомнили они вовремя.

Потом колдун сращивал им переломы, лечил ушибы и ни словом не выругал за неразумие, а у парней уважение к нему проснулось размером с небо. Уступали дорогу да кланялись, и что бы сразу не делали так, глядишь, руки-ноги не ломило бы теперь на непогоду.

— Беда уже подступила к Медовым Варам, — спокойно отвечал колдун. — Владетель Старолесья охотится недалеко отсюда.

Владетель. Чёрный и злой человек, приказавший, как говорили, сестру родную распять на на скале да дитя из её живота при ней живой вырезать, за то, что спуталась она с конюхом, позволила разбавить кровь Светозарного водицей простолюдина. Про то тихонько и с оглядкою говорили мужчины, шептали друг другу на ухо женщины, и поговаривали, что уйти бы хоть в Каменное Море на несколько дней, пока сиятельного вельможу мимо не пронесёт…

— Не бойся, — скупо уронил колдун. — Добрая ты девушка, да к злым людям угодила. Тётка твоя не любит тебя.

И тогда как прорвало плотину, не подумала Искорка о колдовстве, язык развязывающем даже строптивцу последнему, не то, что девчонке-сироте, без родителей оставшейся.

Рассказала она про смерть родителей, и про то, что тётка наследство матери себе присвоила, отдавать не хочет, но сама открыть не может. А сундучок тот из железа кован и знак Светозарного на нём гравирован.

— Такой знак? — колдун ворот расстегнул, выпустил наружу медальон железный на железной же цепи подвешенный.

Косматое разгневанное солнце заполняло собою правильный диск, и лучи его закручивались огневихрями, и пахло от медальона недавно прошедшей грозой и почему-то полынью.

— Да, — радостно сказала Искорка, — такой же в точности.

— Мать твоя — из рода владетелей Узорчатых Башен, служивших Светозарному с незапамятных времён, — поведал колдун тогда истину. — А башни те стояли когда-то за Каменным Морем, в Старой Земле стояли они, и, может быть, стоят там и до сих пор. Потому ненавидит тебя тётка и со свету сживает: течёт в тебе древняя кровь, не спрятать её. Тяжело рядом с такой кровью существовать простому человеку, сознание не вмещает истины, но чувства бунтуют и хочется сломать да разбить, как всё они ломают, что не похоже на них и им не нравится.

— Но кто решится пересечь Каменное Море? — спросила Искорка, и поняла вдруг, кто мог бы совершить такой подвиг.

Колдовская сила и древняя кровь.

Страшно стало ей от таких мыслей и вместе с тем рождали они невиданные доселе чувства: а вот бы всё-таки отправиться за Каменное Море!

Искорка бывала уже в домике колдуна, у подножия волны из разноцветного гранита, первой волны, еще и не самой высокой, которая от Старого Леса Каменное Море начинала. Поражал девушку камень, бывший когда-то жидким огнём, а сейчас застывший под ударами давнишней неслыханной бури. Ныло в душе в ответ на неслышную грозную песню заточённого под гранитом колдовского огня. Не умер он, как считали многие. Воистину жил еще под каменным гнётом!

***

Как стало ясно, что владетель Старолесья стороной Медовары не обойдёт, стали думать мудрые люди, что делать и как им спасаться. Про владетеля дурные вести ещё подоспели да самые свежие: Горячие Ключи натерпелись изрядно, кровь стыла в жилах от рассказов соседей. Жесток владетель и страшен в гневе, а прогневать его легко, и угадать, чем замирить, трудно. Решено было детей и девушек загодя в Горячие Ключи переправить, примут соседи на день-другой, уберегут от злого человека! А чтобы владетель не вздумал, будто его обижают почём зря, решено было отдать ему на поругание Искорку да ещё четверых юных, под такой же несчастливый крик поганки болотной родившихся.

Но колдун не знал о том, и пришёл в дом к Любочаде свататься…

Таким уж его сватовство вышло, что надолго запомнили его люди, и детям потом пересказывали, а те внукам своим заповедали помнить.

Пришёл колдун днём светлым и призвал в свидетели самого Светозарного:

— Ты ли Искра, дочь Весела Бессона и Снежаны с Закатных Гор?

И когда Искорка ответила, что она это, продолжил колдун, не улыбаясь:

— Пойдёшь ли в жёны ко мне перед ликом Отца Света и ликом Матери Тьмы?

Вот когда захолодело сердце! Замуж, — за пришлого, чужого, и чего уж там, страшного! Владеющего магией, знахаря и ведьмака. И ложе с ним делить, как то честным супругам положено? Детей рожать?

А жизнь под палкой тёткиной какова на вкус, знаешь ведь сызмальства…

Не колебалась Искорка ни разу, вёдра с водой отставила, отёрла о подол ладони и громко, звонко на всю улицу ответила:

— Пойду!

Нет глаза и лицо в шрамах, да в том ли дело? Давно ли походы за травами превратились в праздник желанный, давно ли мечты о Старых Землях за морем каменным душу бередили и в дорогу звали? А об олене волшебном так подумала Искорка: хотел бы придти, давно вернулся бы. Забыл тропу к Медоварам, не оглянулся ведь даже, когда уходил.

— Пойдёт она! — обрела дар речи онемевшая от дерзости такой тётка. — А вот не отпущу её, бесприданницу. Не будет вам свадьбы. Не дозволю я!

Колдун будто ростом больше стал:

— Есть приданое у Искры, дочери Снежаниной. Неси сюда его, карга старая, да живой ногою, не то обращу тебя в гадину подколодную.

Что было делать тётке? Принесла она сундучок, Закатных Вершин мастерам кованый. В пыль швырнуть хотела его, чтобы хоть так зятька новоявленного унизить, да не вышло ничего у неё. А Искорку кольнуло болью: не на ней самой колдун жениться хотел, а на сундучке этом вот таинственном. Хранилась в нём тайна, а может быть, даже волшба сильная, колдуну потребная. Но и что бы с того тогда? Главное, заберёт он Искорку со двора тёткиного постылого… и за Каменное Море с собой уведёт. Не замуж, а товарищем, так ведь тоже можно, несмотря на то, что Искорка — женщина?

И тут засвистело с околицы, загикало. Лай ужасный разнёсся по всем Медоварам — мчалка владетель Старолесья на свирепом скакуне, а у стремени его ящероголовые псы бежали, гавкая.

— Не успел я, — с досадой сказал колдун, и кивнул Искорке: — Возьми своё, дитя, и не роняй, что бы ни увидела ты. Отдала ей не тебе принадлежащее, — прикрикнул он на тётку, заметив, что не спешит та из рук выпускать то, что своим назвала сразу же после смерти брата.

— Ха-а! — заревел владетель, осаживая коня перед двором Любочады. — Ветер Смерти! Какая славная встреча. Отец мой Светозарный наградил меня!

Страшен владетель ликом был, черён, как сама Тьма, прародительница ночи, и горели чёрные огневихри за плечами его как два агачьих крыла.

— Думается мне, не наградил, а наказал, — сказал колдун. — Не Светозарному ты сын, Лихое Пламя. Умрёшь ты сегодня.

— Ха-а, ха-а! — бешеным смехом вскричал владетель и псов своих спустил с цепи.

Полыхнуло тогда белым и алым, а на месте колдуна соткался из света и огненного жара волшебный зверь с развесистыми рогами; ахнула Искорка, узнав оленя, которого лечила прошедшей весною. Налетел рогатый на ящероголовых псов и не стало псов владетеля Старолесья на свете. Налетел на самого владетеля, обернувшегося для боя громадною агой, и вышла битва, о которой слагали потом легенды от края Каменного Моря до побережья моря живого.

Огневихри стекали с белой шерсти и таяли, не долетая до земли. Победил олень, но по тому, как стоял он, уронив рогатую голову, видно было, что трудом далась ему победа. Сейчас набросят на него верёвки и сети, запрут в сарае, свяжут да пошлют с поклоном к владетелям соседних пределов, чтобы не делали Медовым Варам худа. Каким бы ни был поганцем Лихое Пламя, а нельзя простолюдинам просто так, за здорово живёшь, лишать жизни властью одаренных. Ведь будут казни и наказания, если виновного не найдут и не повесят у трёх дорог с табличкою про его прегрешения — другим в назидание.

Вперёд всех очнулась Искорка. Выхватила из рук остолбеневшей тётки своё наследие, прыгнула к оленю волшебному, а он перед нею ноги подогнул — на спину садись. Едва взлетела девушка на спину ему, едва схватилась рукою за рог, — прыгнул волшебный зверь и пошёл, пошёл гигантскими скачками, уходя от оживших, закричавших гневно людей.

А и не зря его Ветром прозвали, летел как на крыльях, и огневихри срывались со шкуры его.

***

Велико и необъятно Каменное Море, когда смотришь на него с гребня высокой волны. До самого горизонта тянется оно, тёмными громадами в закатном зареве, и под каждою волной блестит стеклянное озеро. А далеко-далеко разливается над окоёмом багрово-золотое сияние.

Золотые Врата. Око иного мира.

— Владетеля Старолесья убил я, — сказал колдун по имени Ветер, не оборачиваясь на застывшую за правым его плечом Искорку. — Бежать мне надо, и тебе со мною заодно. Видели все, как своею волей ты со мною умчалась.

— Ты хотел жениться на мне или на моём наследстве? — задала Искорка разъедавший её душу вопрос.

— Лютой зимой ты накормила меня, весною гибельной от грани отвела обратно в мир, — глухо ответил колдун, не оборачиваясь по-прежнему. — О наследстве твоём я не знал. К тебе шёл, за тобою, и не сразу узнал в человечьем образе будучи. Но уж когда узнал…

Открытый сундучок являл небу своё содержимое: не золото, как думала жадная тётка Любочада, но браслеты и медальон со знаками разгневанного солнца, такими же, что были на украшениях колдуна.

— Надень, — предложил колдун. — Твоё.

— Если бы тётка открыла его…

— Сгорела бы в миг. Не для простых смертных дары Светозарного. В тебе кровь детей его; надень.

— Ты женишься на мне? — спросила Искорка, замирая сердцем.

— Может быть, по ту сторону Каменного моря ты найдёшь себе мужчину получше…

— Может быть, мне нужен не лучший? — спросила Искорка, дрожа от собственной смелости.

Так сказала она, и сама шагнула к колдуну, обняла его, прижалась щекой к его плечу, пропахшему грозой и полынью.

И была любовь их нежной и неистовой, глубокой, как озеро под каменною волной, и неистовой, как вихревой огонь, идущий от Золотых Врат, тёмной, как земля, основа жизни, и пылающей, как небо звёздное, основа света.

А после надела Искорка украшения матери, браслеты да медальон железный, и сказала она колдовское слово, которому научил её муж, которого знающие люди прозывали Ветром Смерти. Топнула ногой, и обернулась оленухой. Золотые огневихри срывались со шкуры её, горели глаза неистовым пламенем и рога её, пусть и короткие, не такие ветвистые, светились золотым сиянием.

Поскакали оба они на восход, Ветер Смерти и супруга его Искорка, и так говорят, прошли Золотые Врата, последние из живых прошли их, и за ними Врата закрылись. Перестали изникать из Каменного Моря огневихри, и само Море замерло, упокоившись навеки.

Но иногда, в светлые вечера на исходе лета можно увидеть их тени, скачущие по каменным волнам. Говорят люди, что Золотые Врата еще могут открыться, как открывались они уже не раз в былые времена.

Вернутся в мир тогда снова огневихри, но вместе с ними придут и Ветер Смерти с Искрою.

Но это уже совсем другая история.