Глава 21

Джастин

Мы ложками выгребаем кашу и спускаем ее в унитаз. Смеясь, Зоя что-то объясняет всполошившейся матери и та тоже начинает хохотать за нашей спиной. Я облегченно выдыхаю, потому что еще минуту назад женщина смотрела на меня, как на умалишенного. Когда она выходит из ванной комнаты, Зайка шепчет мне, что я оставил на ней свой след.

— Где?

— Тут. — Она горделиво отгибает ворот водолазки.

— Ох, прости… — бормочу, уставившись на багрово-фиолетовые разводы на ее шее.

— Смотрится довольно мило. — Зоя прячет следы моей разбушевавшейся страсти и занавешивает волосами для пущей конспирации. — Мне нравится. — Она берет из моих рук кастрюлю. — Но маме лучше не показывать. А тем более, папе. Вот кому уж точно не понравится.

— Он меня убьет? — Спрашиваю шепотом, косясь на дверь.

— Только немножко. — Подмигивает девчонка, выпрямляясь. — Руки, ноги переломает. Возможно, позвоночник. Вполне вероятно, ты больше не сможешь ходить и есть самостоятельно.

— Перестань, — толкаю Зою в бок и, быстро убедившись, что за дверью никого нет, жадно припадаю к ее губам.

Кастрюля, выпав из рук девушки, звонко ударяется об пол и со скрежетом скользит по кафелю, откатываясь в сторону. Мы оба испуганно вздрагиваем, но еще секунду точно продолжаем целоваться, испытывая судьбу на прочность.

Отпрыгиваем друг от друга, как ошпаренные, только когда в коридоре снова раздаются шаги и голоса. Зоя отворачивается к раковине, пряча раскрасневшиеся щеки, делает вид, что моет ложки. Я развожу руками в попытке объяснить, что день у меня не задался, и все теперь валится из рук.

Завтрак проходит в оживленной беседе, и впервые я начинаю замечать, как много слов понимаю теперь. Не все, конечно, но о чем идет речь, вполне могу догадаться. И если бы не постоянное общение с носителями языка, вряд ли бы мог гордиться сейчас такими успехами.

Мы постоянно переглядываемся с Зоей за столом, и мне все сильнее хочется признаться ее родителям, что у нас отношения. Чтобы больше не скрываться и не проявлять чудеса конспирации.

А после обеда мы идем в кино с друзьями. На улице жутчайший холод, но моя девушка не может с ходу перевести градусы по Цельсию в них же по шкале Фаренгейта, чтобы сориентировать меня. И я до сих пор не в курсе, какое у них там на самом деле соотношение. Смотрю на градусник: там выше нуля. Прекрасно же! Выхожу из дома — меня сносит леденящий ветер, пробирающий до костей.

— Ужас, — бормочу, кутаясь в куртку и натягивая шапку на уши.

Зайка закрывает дверь и подходит ко мне. На ней легкое пальтишко, красивый русский платок на шее и тонкий беретик. Что она собирается им защитить от этого мороза?!

— Мне холодно, — говорю.

— Тогда нужно идти быстрее, маршировать активнее. Не стоять на месте! — Воодушевленно заявляет она. И мне кажется, что вся боль мира сейчас написана на моем лице. — Ну, что ты, мой американец, совсем замерз? Мы же только вышли! — Смеется и тянет ко мне свои руки, чтобы поправить шарф.

— Мама твоя в окно смотрит. — Замечаю я, отбивая зубами дробь.

— Ну, и что? Я не могу к тебе прикоснуться теперь? — От ее улыбки мои мурашки оттаивают.

— О’кей. — Соглашаюсь, косясь на окно, в котором застыл силуэт миссис Градов. — Но давай придумаем, как бы им помягче сообщить о нас, чтобы больше не прятаться.

Меня же не выпрут обратно, нет? Мистер Градов кажется грозным, суровым, но добрым. И вряд ли поступит со мной так же, как отец той девушки с этим Славой. Ведь Зоя уже совершеннолетняя.

— Давай. — Соглашается она.

— А вдруг они даже обрадуются? — Воображаю я.

Девчонка смотрит на меня, как на обреченного.

— Да. А еще разрешат сожительствовать с их дочерью в их же доме. — Играет бровями. — Вряд ли. Это не про моего отца.

— Я не боюсь его. — Заявляю и с трудом сглатываю от волнения.

Зоя машет маме на прощание, и мы начинаем движение вдоль улицы.

— Тогда скажи ему, что хочешь встречаться с его дочерью.

У меня руки немеют.

— Ты не говорила им про Славу?

— Еще нет. — Она отводит взгляд.

Ей неприятна эта тема.

— Тогда я все расскажу твоему отцу. Сам. По-русски. Только помоги мне написать речь. — Дождавшись, когда мы отойдем подальше от дома, беру ее за руку. — Он же позвал меня на охоту? Вот там и скажу.

Зоя привычно запрыгивает на бордюр:

— И не вернешься оттуда!

Она заливисто смеется, и мне тоже становится смешно. Когда я уже начну хоть немного разбираться, шутят эти русские или говорят всерьез?

— Иди-ка сюда! — Беру ее за талию и поднимаю на руки.

Мы не целуемся, все-таки совсем недалеко отошли от дома. Просто смотрим друг на друга, соприкасаясь носами, и улыбаемся. Вот оно, оказывается, какое — счастье. И я рад, что мы вчера отпустили друг друга на волю. Теперь мы близко. Мы рядом. Изо всех сил вместе.

— Думаешь, ребята должны узнать про нас? — Спрашивает Зоя, когда я ставлю ее на асфальт.

Мы идем к центру. Так много, как в России, и с таким удовольствием я еще в жизни не гулял.

— Если мы еще и от них будем скрываться, то меня разорвет от желания постоянно касаться тебя и невозможности этого сделать.

— Тогда скажем. — Довольно кивает она.

И меня потряхивает от приятного предвкушения.

— Знаешь… — Говорю я, когда мы сворачиваем к кинотеатру. — Я тут подумал…

— Не тяни. Выкладывай. — Зоя трясет мою окоченевшую от холода руку.

— Я, кажется, придумал, как нам быть. — Останавливаюсь, разворачиваю ее к себе. Большие голубые глаза смотрят на меня с неподдельным интересом. — Ты сможешь следующей осенью поехать учиться по обмену в Сан-Диего! Когда положенные полгода истекут, договоримся, чтобы продлить срок, и ты сможешь доучиться прямо у нас. А там я уже устроюсь на работу, найдем жилье. Ну, как? — Вижу ее растерянность. — Нравится тебе такой вариант?

— Я… я не знаю… — она пожимает плечами. — Звучит многообещающе…

— Нам придется расстаться всего на несколько месяцев. Весной я уеду, осенью ты уже будешь со мной!

Вижу, что она в замешательстве, и паника отключает мне мозги. Зачем я сейчас этот разговор затеял? Можно было все решить позже. А теперь она напугана предстоящими переменами.

— Я… — Зоя опускает взгляд на мою грудь. — Просто я не думала, что придется уезжать из России навсегда. Ты… ты же этого хочешь? Чтобы мы с тобой там жили? В США?

— Эй, — наклоняюсь к ней, касаюсь пальцами подбородка и заставляю посмотреть на себя. — Так. Давай не будем об этом сейчас, я уже понял свою ошибку. Это было просто предложение. Один из вариантов. У тебя еще много времени, чтобы все как следует обдумать.

— Хорошо. — Она часто-часто моргает.

— Мы что-нибудь решим, обязательно. — Обещаю.

Когда люди хотят быть вместе, они готовы на любые подвиги.

— Ладно. — Кивает Зоя. — Я ведь так и так собиралась поехать учиться по обмену в следующем году…

— Тебе бы у нас понравилось. — Заявляю с полной ответственностью. — Много солнца. Очень много солнца, Зайка. Широкие, ровные и чистые дороги. Машины с открытым верхом, много улыбающихся лиц. Океан, пальмы, свежий ветерок, разносящий запах цветов. Очень много зелени…

— Хорошо. — Как под гипнозом повторяет девушка.

И у меня складывается впечатление, что давлю на нее. Мне стыдно. Но я, правда, очень соскучился по дому и всему, что там оставил.

— О, салю! [1] — К нам подходит Поль, французский студент с параллельного потока.

И я машинально отпускаю руку, которой прикасался к лицу своей девушки. Зоя выпрямляется.

— Вы тоже в кино? — Говорит парень на ломаном английском.

— Да, привет, — хлопаю его по плечу.

Кажется, я начал потихоньку избавляться от привычки спрашивать всех, как у них дела.

— Это Зоя, — представляю свою спутницу.

— Зо-йА? — Переспрашивает парнишка.

Губы у него синющие от холода.

— Зо-йа, — киваю.

— Пги-вет, Зо-йА, — здоровается с ней француз.

— Привет, — она смущенно жмет его руку.

— Ты один? — Спрашиваю.

Он расплывается в улыбке.

— О, уи. То есть «да»! Изучаю город.

— Рисковый парень, — хлопаю его по плечу. — Ну, пошли с нами.

— Приве-е-ет! — Налетают на нас со спины Маша с Димой.

Вот уж кто не кажется замерзшим, так это они. Наверняка, приехали на машине и со стоянки дошли до входа с распахнутыми настежь куртками.

Мы здороваемся, обнимаемся, а затем я представляю своего знакомого:

— Это Поль. Студент из параллельной группы.

— Очень приятно. Дима. — Татуированный награждает его твердым рукопожатием.

— Маша. — Его спутница тянет ладонь.

— Каша? — удивляется парень.

Девушка смущенно улыбается и повторяет:

— Маша.

— Паша?

Она меняется в лице.

— Маша.

Поль хмурится:

— Ча-ща?

— Маша!!!

— Ла-ша?

— Можешь звать меня просто Мария. — Отмахивается девушка.

— О, нет-нет, я хочу знать твое настоящее имя, повтоги, пожалуйста, медленно. — Просит Поль, наклоняясь к ее лицу.

Нам трудно сдерживаться от смеха. Когда я пытался произнести Михаил По-ли-кар-по-вич, с меня пот градом тек.

— Хорошо, что нам достался американец, — смеется Дима, когда мы уже направляемся внутрь.

— Нас не ждете? — Ирина и Никита догоняют нас уже в холле.

Мы здороваемся и идем выбирать фильм. Российский кинотеатр не такой яркий снаружи, как наши, он не сияет неоновыми вывесками и огнями, зато внутри поражает воображение интерьером, количеством кинозалов и собравшегося народа. Мне все время хочется притянуть к себе мою Зою, но приходится сдерживаться.

Поль не замолкает: на ужасном английском он рассказывает мне о том, как много маленьких кинотеатров в Париже, и том, как много там хороших фильмов, а не «вот этого вот всего», что значится на афишах. Вежливо киваю, ведь «вот это все» — это ленты, снятые на моей родине.

Мы скидываемся на билеты, и Дима с Никитой идут к кассе. Мы становимся в очередь за попкорном, когда Маша наклоняется к нам и тихо говорит:

— Вон те две девушки, позади, обсуждают вас.

— Нас? — Замираю, вслушиваясь.

Они, и правда, говорят так громко, будто не верят в то, что англоговорящие незнакомцы могут понимать их. Но что-что, а как называются части тела, я уже знаю. Да и слово «задница», сказанное с придыханием, мне тоже знакомо.

[1] — salut — привет (франц)

Зоя

Когда две совсем молоденькие девчонки начинают без стеснения рассуждать о достоинствах попки моего парня, мне почему-то хочется к ним присоединиться. Так и подмывает согласиться вслух, но я просто смеюсь, наклонившись на Машку.

— Вообще, они красивее наших мужиков. Однозначно. — Говорит одна.

— И одеваются нормально. Не то, что эти, — машет рукой на очередь к кассам вторая. — Дубленки, шапки колхозные, джинсы как с барахолки.

— Может, познакомимся с ними? — Предлагает первая, громко жуя жвачку.

— Я по-ихнему не понимаю. — Морщится подруга. — Да и они вроде со своими телками приперлись.

— Жаль, — вздыхает ее товарка. — Красавчики. Высокие, ничошные, вполне секси. И почему у нас мало таких?

— Патамушта, — бросает ей через плечо Джастин.

Глаза девушек округляются, а рты открываются в немом изумлении. Американец быстро отворачивается, а нас с Машкой уже складывает напополам от смеха. Жаль, веселые подружки никогда не узнают, что сказано это было почти наугад. Зато как в цель попало — умрешь со смеху!

— Эй, а где масло? — Интересуется мой спутник, задержавшись у прилавка с ведром попкорна.

— Какое масло? — Оттаскиваю его подальше, чтобы не пугал продавца.

— Ну, знаешь… — Он продолжает оглядываться по сторонам, все еще не веря, что его могли так жестоко обмануть. — У нас в кинотеатре стоят такие штуки… цистерны с краником. В них растопленное сливочное масло, которым можно залить попкорн. В этом же самый кайф: сидишь, смотришь, попкорн плавает в масле, ты ешь его, облизываешь пальцы.

Я морщусь. И этот человек брезговал попробовать сало!

— Нет, Джастин, у нас есть соленый попкорн и сладкий — с глазурью. Всё.

— Правда? — Он кажется мальчишкой, которого лишили игры в приставку и заставили вместо этого прибираться в своей комнате.

— Ну, прости.

На его лице безысходность.

— Значит, масла не будет? — Последняя попытка воззвать к справедливости или чуду тоже проваливается.

— Не будет. Идем.

— Арргггххх… — Ворча, он идет в зал.

Мне смешно. Вчера это бугай размахивал кулаками, как Брюс Уиллис, а сегодня обижен тем, что жизнь в России так сурова — это ужасно мило.

Мы рассаживаемся, гаснет свет, и привычно громкие разговоры затихают. На экране крутят трейлеры будущих новинок, затем идут заглавные титры фильма, а мы с ним так и продолжаем заговорщически переглядываться. Наши локти почти касаются друг друга, края ботинок тесно прижаты, мы тянемся и нуждаемся в этом контакте больше, чем в чем-либо другом.

Мы одни. Наедине. На нашей крыше. В лесу. В домике на базе. Мы делаем домашку в гостиной моего дома. Смотрим телевизор. Мы в его комнате под одним одеялом.

Это незримая, но крепкая связь — кто-то пропускает электрический ток между нами, и мы становимся двумя магнитами. Рискнешь дотронуться, даже просто провести рукой, и тотчас получишь удар током. Возьмешь за руку — тебя прошьет насквозь острой молнией.

И движение навстречу не прекращается. По чуть-чуть, по миллиметру, но мы сдвигаемся друг к другу в темноте. Я влево, он вправо, и дыхание перехватывает, рассыпая по всему телу искры мурашек. Ребята по обе стороны от нас захвачены фильмом, мы — друг другом. Я почти готова воспользоваться тем, что они увлечены сюжетом и не смотрят на нас, и кладу руку на подлокотник. Оставляю немного места, чтобы он мог положить рядом свою, но Джастин так и не решается. Медлит. Ждет чего-то. Испытывает мое терпение.

— Вот так лучше. — Берет его руку Дима и волевым решением кладет поверх моей с легким нажимом. — А то ведь мы все здесь, дураки, собрались, да? И ничего не понимаем?

Клянусь, это звучит, как благословение. Я оглядываю ребят: Маша улыбается, Ира прикусывает палец, хихикая, Никита показывает большой палец вверх. Друзья одобряют наш союз. Никаких нравоучений по поводу Славы и того, что я его бросила. Только поддержка. И это жутко приятно.

Смущение накатывает горячей волной. Робко перевожу взгляд сначала на наши с Джастином руки, а затем очень медленно и стыдливо на его лицо. Кажется, парень только рад. А я тем более: кладу голову ему на плечо, трусь виском и чуть не мурлычу, когда наши пальцы переплетаются в замочек.