31

Елена

Глаза удалось разлепить с большим трудом. Шевельнулась — и все вокруг закрутилось каруселью. Кто я, где я? Последнее, что всплыло в памяти, — это как вечером мы с Кириллом обменивались двусмысленными шуточками в Вайбере. А сейчас, судя по яркому свету из окна, уже утро. И что ж мне плохо-то так? Как с крепкого бодунища, только не тошнит.

— Ну и как это понимать? — поинтересовалась мама.

Я скосила глаза, и голова снова закружилась. Но удалось разглядеть, что она стоит рядом с тумбочкой и держит в руках какую-то бумажку.

— Что именно? — проскрипела я. Губы запеклись, язык напоминал комок глины, в горле застрял клубок колючей проволоки.

— Значит, не о чем рассказывать и не с чего быть беременной?

— Ты о чем вообще?

Она молча протянула мне листок.

Острые, резкие буквы. Словно несмешливые. Кирилл?! Больше некому. Ну да, и буквы такие же, как он сам. От приписки бросило в жар, и вряд ли из-за температуры.

Что это было-то? Откуда он взялся? Как ни напрягала я память, всплыли только два крохотных обрывка, больше похожих на горячечный бред. Сначала я ползу по стенке в прихожую, а потом Кирилл разговаривает рядом с какой-то женщиной.

Дотянувшись до телефона, я нажала семерку в быстром наборе. Он сам сказал, что это его любимое число.

— Привет, солнце, — Кирилл ответил после первого же гудка. — Как дела? Вызвала врача?

Солнце? Кого-то он так называл при мне. А, да, дочку. Значит, мы в одном ранге? Или он всех так называет?

— Кирилл, а что вообще было? — я покосилась на маму, которая присела на кресло. Разобранное. С лежащим сверху пледом. И подушкой.

— В смысле? — не понял он.

— Я не помню ни фига. Вообще. Ты приезжал?

— Нормально, — Кирилл засмеялся. — Серьезно ничего не помнишь?

— Серьезно, — я плотнее прижала телефон к уху, чтобы до мамы ничего не долетело.

— Неудивительно. Мы с тобой мило общались в Вайбере, потом ты вдруг пропала. Я не дозвонился и решил приехать. А у тебя температура сорок и две и полный неадекват. Вызвал скорую. До утра с тобой побыл, пока тебе получше не стало. Извини, кресло оставил разобранное, не хотел будить.

— А… записка? — только сейчас я сообразила, что белье постельное на диване другое, не белое, а в цветочек. И рубашка на мне тоже другая.

— Ты имеешь в виду постскриптум? Все-таки жаль, что не помнишь. Я тебя уксусом обтирал, пока скорую ждал. Чтобы температуру сбить. И переодевал еще потом. Надеюсь, ты не думаешь, что я воспользовался твоим беспомощным состоянием?

— Кирилл… — я закашлялась до слез.

— Лена, я не трахаю неживую природу, которая утром об этом даже не вспомнит, — я так и представила его прищуренные глаза. — Лучше подожду, пока оживет. Если, конечно, она не будет возражать.

— Не будет, — я расползлась в идиотской улыбке.

— Ну и отлично. Тогда передай ей, пускай оживает побыстрее. Хотя бы к тому моменту, когда спиногрызы на каникулы разъедутся. Температуру мерила?

— Нет. Есть, но вряд ли сорок.

— Было б сорок, не спрашивала бы всякие глупости. Давай меряй и врача вызывай. Все, Лен, меня люди ждут. Вечером одна будешь? Заеду по пути.

— Да, давай.

— Что привезти? Хочешь чего-нибудь?

— Хочу. Чего-нибудь.

— Понял. Целую.

Я положила телефон на тумбочку, легла и закрыла глаза. Мама дорогая…

Словно услышав, мама напомнила о себе:

— Извини, я не собиралась читать твою интимную переписку, но это лежало у тебя на подушке. Просто хотела убрать, но глаза сами наткнулись. Тиму довела до школы, решила к тебе заглянуть, у меня третий урок сегодня. Дверь на ключ не закрыта, только захлопнута, кресло разобрано, бардак кругом. Врача я, кстати, вызвала.

— Мам, у меня температура вечером поднялась больше сорока, — глаза я открывать не стала, потому что смотреть не нее было неловко. — Кирилл приехал, скорую вызвал.

— У него есть ключ? — голос поднялся на пару тонов.

— Нет. Я встала и открыла. Только ни черта не помню. Вообще не помню, что он здесь был. И пожалуйста, дай мне умереть спокойно, хорошо?

— Это значит «отвали, мать, не твое дело»? — перевела она.

— Не так грубо, но…

— Хорошо, я тебя услышала, — кресло скрипнуло, мама встала. — Что-нибудь приготовить?

— Нет, спасибо.

— Тогда я пойду. Если ты с температурой сорок поднялась своему кавалеру дверь открыть, значит, и врачу откроешь.

Вот так. Обиделась. Едрить твою, ну что за наказание?! Как будто я и правда школьница.

— Мам! Если будет что-то серьезное, я расскажу. А пока точно нечего.

— Леля, если мужик ночью подорвался тебе скорую вызывать и сидеть рядышком, это уже серьезно, — хмыкнула она. — Для него точно, уж поверь. Или он бать Тереза.

— У меня ребенок, — я отвернулась к стене и накрыла голову подушкой. — И у него ребенок. Тоже восемь лет, только дочка. Так что я ничего не знаю. И вообще…

— Мда…

Мама не нашла что сказать, погладила меня по плечу и ушла. Наверняка станет переживать. И этим добавит переживаний мне, как будто своих мало.

Голова шла кругом, и не только буквально. Сквозь глухую черноту проступили неясные контуры еще двух моментов. Как Кирилл нес меня в комнату на руках и стаскивал через голову ночную рубашку. С самой первой встречи все у нас пошло… нестандартно, да так и идет. Подобные санитарные мероприятия — это обычно та степень интимности, которая бывает уже после секса, а не до.

Неживая природа…

Я не смогла удержаться от смешка.

Ты еще скажи, что эта неживая природа в процессе обтирания уксусом не вызвала у тебя никаких эмоций и желаний. Вызвала. Иначе б ты эту приписку не сделал.

Само собой вспомнилось, как в машине Кирилл гладил мою грудь, и снова все внутри заполыхало. Похоже, так температура не спадет у меня никогда…