Глава 12

Три недели спустя

— Как дела?

Я закатила глаза, закрывая дверь номера за Женей, и ответила, не сдержав вздоха:

— Неважно. По тем требованиям, что они выдвигают, надо лопатить весь проект. Я боюсь, что не успею.

Женя, не снимая пиджак, рухнул в кресло и, протерев лицо ладонями, уставился на меня покрасневшими от недосыпа глазами.

— Надо постараться. Нами заявлено три работы, и только по конкурсной у них нет нареканий. Две другие мы обязаны исправить в срок.

— Погоди, но по маяку мы же уже все сделали, как они хотели! Или… — я растерянно посмотрела на собеседника.

Женя многозначительно вскинул брови.

— Твою мать! — не сдержалась я. — Что им опять не понравилось?! Какой-то кошмар…

— Теперь их не устраивает внутренняя планировка, — Женя отмахнулся, как будто это не было проблемой. — Не переживай, маяком займусь я. С тебя только ресторан.

— Только, — процедила я, отворачиваясь к окну.

Лондон мне посчастливилось увидеть только из-за стекла — сначала из окна машины, которая везла нас в отель с аэропорта, потом собственно из отеля. Обедали мы в ресторане внизу. Завтракали в номере. Ужинали… Да мы почти не ужинали. Женя с Алексеем мотались по встречам, я дорабатывала проекты.

Все с самого начала пошло наперекосяк — я не успела доделать модель башни-маяка, которую Женя придумал для нашего ЗАГСа. В итоге работала я в самолете и, конечно, немного напортачила. После сдачи проектов на комиссию оказалось, что система электроснабжения башни по своему устройству не соответствует местным стандартам, но это была малая доля проблемы. По ресторану-дирижаблю, дорогущему проекту в стиле стимпанк, проверяющие забраковали почти все — начиная от расположения несущих конструкций и заканчивая планировкой чердачного помещения. Европе наши идеи не понравились.

Поэтому за два дня от нас требовалось полностью пересмотреть один проект, довольно сложный и трудозатратный, и доработать другой, не забыв при этом переделать презентационные материалы и модели.

Два этих дня слились для меня в одни серые, сумбурные сутки, когда даже в полудреме я делала расчеты. Казалось, это сумасшествие не закончится никогда. И вот новые пробелмы…

— Ладно, — Женя встряхнулся. — Пойдем, поужинаем, и за работу. На все у нас…

Он посмотрел на часы с четырьмя циферблатами на своем запястье и подвел итог.

— Тринадцать часов.

Меня бросило в жар. Есть при таком аврале — непозволительная роскошь.

— Может, закажем в номер? — спросила я, потирая лоб.

— Ты разве не хочешь выйти, отвлечься? Чтобы голова была ясная, и глаза отдохнули.

Я хмуро посмотрела на босса, желая удостовериться, что он не шутит. Похоже, Женя расслабился и стал относиться к работе с меньшим энтузиазмом, чем я. Ну, это его право. Свою должность он заслужил, а я ещё нет. Поэтому в ответ я возмутилась, даже не пытаясь скрыть раздражения:

— Вот ещё. Потерплю до утра. Отвлекусь — и снова придется сосредотачиваться. А у нас нет на это времени.

— Как скажешь, — босс не стал спорить, и это снова вернуло мне веру в его трудоголизм.

А вот следующие действия опять пошатнули мои убеждения. Женя подошел ко мне и, запустив пальцы в мои волосы, заставил запрокинуть голову.

— Устала? — спросил, с нежностью вглядываясь в мое лицо.

Вот этого только нам не хватало! Близость не ко времени.

— Ни капли, — я рассеянно улыбнулась. Все мои мысли были сосредоточены на работе, и изменять себе я не хотела. — Давай все сделаем в срок и правильно.

— Ладно, — шепнул Женя, целуя меня в нос. — А потом отдохнем. Будем гулять по Лондону, смотреть на здания и разглагольствовать об архитектуре.

— Как скажешь, — я вывернулась из его объятий. Пока мне было не до болтовни и прогулок.

Из всего ужина я, кажется, съела только бутерброд с семгой. Женя вообще не притронулся к еде — только выпил кофе. Мы были настолько поглащены работой, что когда зазвонил мой телефон, я вскрикнула от неожиданности, а Женя дернулся и, как после сна щурясь, рассеянно посмотрел на меня.

— Где? Где он звонит? — я шарила рукой по столу, не желая отрываться от работы и терять мысль.

— Правее, — подсказал босс. — Под салфеткой.

Я бросила взгляд на виджет часов на экране. Уже за полночь. И кто мне мог звонить в такое время? Дома сейчас глухая ночь. И тут накатила паника, как при любом позднем звонке. По пустякам в это время не звонят. Что-то случилось…

У меня уже дрожали руки, когда я брала мобильный. Звонил Паша.

— Алло? — хрипло ответила я.

— Аня, отца увезли в больницу! — заорал в трубку брат.

Я вскочила на ноги. Женя, отбросив свой ноутбук, тоже поднялся из кресла.

— Что с ним?

— Не знаю! Мать сказала — инфаркт.

Я приложила ладонь ко лбу. В горле вмиг пересохло и говорить стало больно.

— Я уже лечу.

Пашка отключился — то ли не смог говорить дальше, то ли закончились деньги. Я опустила мобильный и обернулась.

Женя стоял рядом. Притянул меня к себе и обнял.

— Что случилось?

— Отца увезли с инфарктом, — прошептала я. — Мне… Мне надо домой. Ты отпустишь меня?

— Что за вопрос? Конечно. Сейчас закажу билеты.

— А как же… — я обернулась, посмотрела на развернутый на экране ноута проект.

— Я все сделаю сам. Это сейчас не важно, — он отвернулся к стационарному телефону. — Собирайся. Бери сумку, остальной багаж привезу я.

Я кивнула и замерла на месте, не зная, за что браться в первую очередь. Меня будто выдернули из темной берлоги на свет, и я никак не могла сообразить, где очутилась. Голос Жени, по-английски интересующегося о ближайшем рейсе, звучал будто издалека.

— Аня, — я почувствовала прикосновение к своей ладони. Его пальцы были холодными. — Аня, рейс в пять утра. Надо торопиться.

— Да… — рассеянно ответила я. — Торопиться…

И дальше все понеслось, как в тумане. Такси, ночные улицы, темный Лондон, конечно, дождь, а мы без зонтов, беготня в аэропорту от стойки к стойке, стекла в каплях в зале ожидания, тепло Жениных рук и его тихий, успокаивающий, уверенный голос, из раза в раз повторяющий:

— Не думай о плохом. Все будет хорошо.

Он все знал лучше меня. И я верила… Хотела верить в то, что скоро увижу отца, что вовсе у него не инфаркт, а просто чуть подхватило, но мать упорно не брала трубку, а братья ничего не знали. Они ехали за скорой на Сашкином оазике, где все гремело и трещало, сводя слышимость фактически к нулю.

— Едут за скорой, — ответила я после разговора на вопросительный взгляд босса. — Папу везут в областную.

В голове вертелась противная мысль, что не успеют. Деда ведь не довезли. Хотя его тогда направили в районную. Значит, с папой не все так плохо. Или наоборот?

— Аня. С твоим отцом все будет в порядке. Он — сильный, здоровый мужик. И вовсе не немощный старик, чтобы расклеиться на пустом месте.

— Ты ему тоже понравился, — только и ответила я, решив не уточнять про "пустое место". Все-таки папа ни черта не слушал врачей, чего бы они там ему не напрописали.

— Я так и понял, — произнес Женя и замолчал, слушая информацию, которую озвучивала диктор аэропорта. — Твой рейс. Идем, пора.

Я не двинулась с места. Четыре часа в самолете — одной, в неведении, наедине со своими мыслями — невыносимо.

— Женя… — ну что я могла ему сказать? Брось все, поезжай со мной? Нет, из-за своих проблем, нервов и страхов я его подставлять не имела права.

— Да?

Я только схватила его за руку и крепко сжала.

— Пошли.

И снова круговерть образов и ощущений заполнила мою растревоженную близкой бедой явь — регистрация, багаж, билеты, чужие люди, резкий запах цветочных духов, писк металлоискателя и мои пальцы, выскальзывающие из ладони любимого мужчины.

— Я прилечу, как освобожусь! Слышишь?! Аня! Прилечу зав…

Диктор зачитывала новую информацию, и я не расслышала, что кричал мне Женя.

Хотела ещё раз увидеть его, но поток пассажиров моего рейса разделил нас. Я осталась одна. И мне стало страшно. Закружилась голова, и на миг показалось, что я вот-вот потеряю сознание. Горло сжал спазм, я через силу сглотнула и до крови закусила губу, чтобы сбросить ощущение нереальности. Получилось — паника отступила. Я смогла вздохнуть и, расправив плечи, почти уверенно двинулась за остальными пассажирами.

За стеклами иллюминатора стремительной лентой мелькала взлетная полоса. Уже светало, и небо становилось серым. Сидя в кресле, я смотрела на капли дождя на стекле, появляющиеся и исчезающие за считанные мгновения. Вспоминала дом, деда, сон, что видела не так давно. А ведь отцу о нем даже не рассказала. Может, он бы и по-другому оценил свои силы.

Комок снова подкатил к горлу, и захотелось плакать. Глубоко вздохнув, я откинулась на спинку сидения и поправила ремень безопасности. Паника накатывала волнами, то сдавливая грудь, то давая сделать маленький вдох. Никогда ещё я не чувствовала себя такой слабой, жалкой и беспомощной. Сейчас мне очень нужен был Женя, его уверенность, спокойствие и сила, да только духу не хватило попросить его лететь со мной. Я посчитала это лишним. Мне самой следовало справляться со своими страхами и не требовать от Шершнева всегда быть рядом. Потому что когда-нибудь потом, без слезных просьб и упреков, он сам пойдет за мной, и мы сложим наши радости, проблемы и мечты вместе, чтобы не делить их надвое. Я не считала это стремление бредом наивной влюбленности, а воспринимала как цель. Как окончательно утвержденный и принятый к строительству проект.

Лететь нужно было с пересадкой. Рейс до родного города мне предстояло ждать три часа — совсем немного по меркам подобных перелетов. За это время я, наконец, дозвонилась до матери.

— Да, Нюта! — бодро ответила она, от чего я опешила и не сразу нашлась, что сказать.

— Мам… Папа как?

— Уже в больнице. И скажи своему мальчику, что не стоило так напрягаться. Очень теперь неудобно перед ним и всеми врачами.

— Постой, — я нахмурилась. — Как отец?

— Да нормально. Ну… То есть не совсем, но это точно не инфаркт, — она вздохнула. — Доигрался. Ночью поехал забирать машину с трассы, решил помочь толкнуть. Вот результат…

— Так что с ним? Вы в областной?

— В областной. Смотрят его. Нас тут такой консилиум встретил. Думали-то с инфарктом. А, похоже, просто давление подскочило.

— Консилиум? Не поняла…

— Вот и мы не поняли, — мать снова вздохнула. — Ну, потом расскажу. Ещё один светила науки идет.

— Мам, точно все нормально?

— Точно, — торопливо ответила мать. — Ладно. Приедешь, поговорим.

— Я уже в Москве, через пару часов буду у вас.

Тишина в ответ.

— Зачем? — наконец, спросила мать.

— А как же по-другому?

— Господи, ну вы и паникеры с братьями! Кошмар! Ладно они, балбесы, ничего не слышат, как любые мужики, но ты-то? Ой, все…

Я опустила трубку и растерянно посмотрела на потухший экран. Матери легко говорить о панике. Я вообще не помнила, чтобы она когда-нибудь паниковала или теряла самообладание. Отец в шутку говорил, что это мол от недостатка ума — дурочке ничего не страшно, но мы-то знали, что мать у нас житейской смекалкой не обделена, вывернется из любой ситуации и никогда не раскиснет.

В отличие от меня. Я подняла взгляд от экрана телефона и внезапно, всего на миг, перед глазами потемнело, и стул подо мной будто накренился. Схватившись за подлокотник, я замерла и глубоко вздохнула. Ощущение нереальности прошло, хотя сердце тарабанило так, что руки тряслись. Откинувшись на спинку стула, я закрыла глаза и перевела дух, убеждая себя, что все от нервов.

Отец жив и в надежных руках опытных врачей — это главное.

Но что имела в виду мать, говоря о Жене? У него был знакомый врач в областной, об этом я узнала, когда мы привезли туда Марину. Но ведь он, кажется, возглавлял отделение гинекологии.

Я написала Жене еще по прилету, но он только посоветовал мне перекусить и спросил, как я себя чувствую. О своем вмешательстве босс, конечно, ничего не сказал.

Я закусила губу. Стоит ли звонить ему сейчас и устраивать допрос? Он ведь, скорее всего, даже не ложился спать. Успел ли он закончить наши проекты? Там ведь столько работы, а он ещё провожал меня на рейс.

Так ничего и не решив, я отправилась на регистрацию. Через пару часов самолет приземлился в аэропорту моего родного города, а ещё через час я уже была в областной клинике.

— Доброе утро, где я могу найти пациента Владимира Сазонова?

Медсестра за стойкой, отведя взгляд от экрана монитора, устало посмотрела на меня поверх очков.

— Когда привезли?

— Сегодня ночью.

— Это который по указке, — тихо подсказала моей собеседнице ее коллега, раскладывавшая документы на столе у следующего окна.

— А-а-а… — протянула медсестра и, пожав плечами, ответила. — Так он пока в реанимации.

— Что? Почему?

— Девушка, ну его с предынфарктным привезли. Наблюдают теперь. Кто ж его сразу в стационар-то переведет?

— Ясно… А куда…

— Нюта!

Я обернулась. Перед глазами все поплыло, и я схватилась за стойку.

— Мама…

Мать шла по коридору в белом халате и маске, висящей на одному ухе.

— Девушка, вам плохо?

Я, кажется, продолжала поворачиваться, хотя хотела только шагнуть навстречу матери. Странное ощущение, будто тело не мое и слушаться меня больше не будет, не испугало. По правде, я и испугаться-то не успела. Увидела только край стойки, да яркий свет ламп на потолке. Звуки мгновенно стали далекими и глухими, а потом и вовсе пропали. Как и свет.

— Сейчас возьмем анализы. Это обязательная процедура.

— И зачем ее мучить? Да по ней за версту видно, что она не спит и не ест. Что отец, что дочь — сдохнут, а пахать будут.

— Мда-а-а… Но МРТ я все же буду советовать…

Я открыла глаза и уставилась на доктора, который, обернувшись, сделал знак стоявшей в дверях медсестре.

— Живая? — поинтересовалась мать.

— Вроде, — тихо ответила я. — Мы… Мы где?

— Доча, ты когда последний раз ела?

Я, не получив ответа на свой вопрос, приподнялась на локтях и огляделась.

Трехместная палата, два больших окна, три тумбочки, умывальник и столик у него, а я сама — на вполне себе удобной койке.

Я, кстати, никогда не лежала в больнице.

— Аня, здравствуйте, — доктор строго посмотрел на мою маму, но та только нахмурилась и, пожав плечами, отвернулась. — Вы упали в обморок. С вами такое бывало раньше?

— Нет.

— Можете сказать, почему вам стало плохо? Вы соблюдаете какую-нибудь диету?

— Диету? — я потерла затылок. Было больно. — Нет… Я просто… Последнее время не успеваю есть.

Как минимум три недели я питалась чем попало и когда попало. Протеиновыми батончиками, которые взяла у Марго, например. Или яблоками.

— А как у вас со сном?

Нет, я спала регулярно. Только не помню, когда последний раз.

— Нюта, — мама положила ладонь на мою руку. — Я же тебя предупреждала.

— Мам, хватит. Я сама знаю, как мне работать.

— И вот итог.

— Знаете… — доктор задумчиво посмотрел на мою мать. — Давайте, Аня, я вас осмотрю, поговорим по душам, анализы возьмем кое-какие. И завтра мы вас отпустим, хорошо?

— Хорошо, — зато буду рядом с отцом. — Мам, а папа как?

— Завтра в общую переведут. Вип, между прочим. С меню, как в ресторане, и огромным телевизором. Нам уже показали, — мама, прищурившись, посмотрела на меня. — Мальчик твой, конечно, тебя любит, он добрый и внимательный, но дай ему, пожалуйста, понять, что такую ношу ты не потянешь.

Я вздохнула и ничего не ответила. Доктор многозначительно кашлянул и достал фонарик из кармашка.

— Посмотрите сюда, пожалуйста.

Мама недовольно оглядела его и отступила.

У меня взяли кровь (и не один раз), записали на МРТ. А ещё спросили, не беременна ли я.

— Нет, — ответ прозвучал категорично, хотя где-то в глубине души зародилось подозрение, маленькое и навязчивое, как мечта о чуде. Мы с Женей не предохранялись с тех пор, как он рассказал мне о своем бесплодии. В его словах я, конечно, не сомневалась, и на чудо в этой ситуации старалась не надеяться. Поэтому место подобной мысли в своей больной голове я не оставила — не до этого сейчас было.

Мне принесли обед. Я думала, что в больнице кормят, мягко говоря, не очень, но борщ был вкусный и с мясом, пюре без комков, а котлетка по-киевски прекрасная и сочная. Либо я просто очень проголодалась и соскучилась по обычной, домашней еде, либо в больницах умеют готовить и на мясе не экономят.

После обеда меня начало клонить в сон, но приехал Пашка — привез смену одежды из дома — и разбередил душу.

— Воблешка, прости. Испугал тебя, да? — брат грустно глянул на меня, бросив сумку на соседнюю пустую койку. — Я сам испугался, знаешь, как?

— Ничего, не переживай. Я просто устала.

— Ну да… Бледная, аж синяя.

— Ой, отстань.

— Старшие к тебе хотят, да врач сказал, что тебе спать нужно.

— Нужно, — равнодушно ответила я. — Нужно… Как папа?

— Пытается уйти из реанимации.

Я грустно улыбнулась.

— Значит, все обойдется.

— Ну да… Аня. Береги себя, а?

Я кивнула и потянулась за мобильным.

— Как в Лондоне-то? — не отставал брат.

— Не знаю. Я не выходила из отеля. Работала.

Пашка нахмурился.

— Может, поговорить с твоим мужиком? Какого лешего он на тебя столько повесил?

— Не повесил. Я сама взяла. И ноша по мне, — этот разговор начинал меня раздражать. — Паш, я все понимаю, но не надо за меня все решать. Хорошо?

— Хорошо, — буркнул брат. — Но удивляет меня, раз у него такая любовь, как говорит Марго, чего ж он не замечает, как ты выглядишь.

— Как?

— Как вобла пересушенная.

— Да пошел ты, — беззлобно ответила я и демонстративно отвернулась.

Пашка ещё помялся и, виновато покряхтев, ушел, а я тут же набрала Женин номер.

— Привет, — устало ответил Шершнев.

Я попыталась добавить своему голосу немного бодрости, хотя еле ворочала языком. Получилось неплохо.

— Привет! Как дела? Как конференция? — в меру весело поинтересовалась я.

— Да Бог с ними. Что у вас? Мне сказали, что ничего смертельного. Как отец?

— Кто сказал? — спросила я.

— Главный врач.

— Жень, не стоило так напрягаться. Как-то неудобно, что доставили всем тут столько проблем. Не очень красиво получилось.

— Не очень красиво? — Шершнев насмешливо фыркнул. — Да мне все равно, что красиво, а что нет, зато твоего отца теперь обследуют досконально и с особым рвением. Когда дело касается здоровья, неудобно быть не должно.

Кто бы говорил. Я слабо улыбнулась.

— Спасибо. Мы тебе очень благодарны.

— Рад, что хоть чем-то смог помочь.

— Так что с нашими проектами? — оглядев палату, я решила сменить тему.

— Им все понравилось, и… — Женя замолчал так внезапно, словно передумал о чем-то говорить.

— И-и-и? — протянула я.

Шеф вздохнул.

— Только не заморачивайся по этому поводу, — ответил мягко и грустно. — По ресторану вышла заминка.

— Что не так?

— Я не сдал его вообще.

— Но… Почему?!

— Не успел.

Я приложила ладонь ко лбу и зажмурилась.

— Боже мой, Женя! Это же было так важно! И я тебя подвела…

— То есть ты считаешь, что должна была остаться и помочь мне? — мягко поинтересовался мой собеседник.

Я ничего не ответила.

— Мне пора, — устав от молчания, произнес он. — И выкинь из головы мысли о работе, хорошо? Ты там, где должна быть.

— Да… Спасибо.

После этого разговора спать мне расхотелось. Я переоделась, разложила вещи, которые принес Пашка, поняв, что ему, слава Богу, помогала Марго, иначе ходила бы я по больнице без белья и в старых трико, и вышла из палаты. Отделение неврологии, куда меня определили, находилось в соседнем корпусе с реанимационным отделением. Я поболтала с дежурной медсестрой, и та сказала, что меня в интенсивную терапию не пустят.

— Расскажут, что и как, но внутрь не попадешь. И мне тебя отпускать не хочется. Ты очень бледная. Давай, померим давление?

Давление оказалось низким, и меня отправили обратно в палату, откуда я, конечно, снова удрала. До реанимации добираться пришлось окольными путями. И медсестра оказалась права. Пускать к папе меня никто не собирался.

— Девушка, вы понимаете, что вашему отцу нужен покой? Хоть один день дайте ему отдохнуть, — ко мне вышла его лечащий врач, седая дама в очках с роговой оправой, очень строгая и суровая на вид. — Завтра увидитесь. До свидания.

Я не стала спорить — это было бесполезно. Просто нашла скамейку — чуть поодаль, у окна, среди цветов в кадках — и села ждать, сама не знаю чего. Телефон я оставила в палате, даже не подумав, что он мог пригодиться. Я сейчас вообще плохо соображала, словно и мыслей не осталось больше, а только эмоции и дикая усталость.

На улице шел дождь, и темнело быстро. Мимо проходили медсестры и врачи, пациенты, на каталках и своим ходом, а я будто бы дремала, впадала в спячку. Как странно, а ведь меньше суток назад я была в Лондоне, с Женей, занятая нашим общим делом, а теперь сидела в больнице и о работе не думала. Почти. Я погладила браслет на запястье и только сейчас обратила внимание, что рука стала тоньше, и украшение на ней болталось совсем свободно, так, что я легко могла его потерять. Надо было убрать звено. Или даже два.

— Девушка, вы к кому?

Я подняла голову. Рядом стояла невысокая, полная женщина в белом халате и шапочке с приколотым, на манер пилотки, пионерским значком.

— К Сазонову, — хрипло ответила я.

— Дочь? Пошли.

Я подскочила так резко, что чуть не упала. Хорошо, что моя провожатая этого не заметила. Она открыла дверь электронным ключом и пропустила меня вперед.

— Седьмая палата. Привет, пока и на выход. Халат, бахилы, шапочка — справа.

Я быстро оделась и засеменила, куда направили. Верхняя половина стены тут была прозрачной, но я не решилась смотреть на отца, пока не зашла внутрь.

— Папа…

Он глянул на меня устало, из-под полуопущенных век, совсем не похожий на себя. Я видела перед собой лежащего на больничной койке старика, мало похожего на моего отца, и от одной этой мысли мне стало стыдно, больно и горько.

— Не пищи, — сурово прозвучал низкий папин голос. Чистый, сильный, без усталой скрипучести и немощи.

Значит, он вернется.

Значит, он не сдастся.

Я шмыгнула носом и опустила глаза.

— Прости. Ты как?

— Не знаю, что тут делаю. Все твоя мать и твой Женя. Меня достают каждую…

Отец вздохнул, словно ему не хватило воздуха, чтобы закончить фразу.

— … минуту.

— Он хотел как лучше. Ты нас напугал…

К нам постучала та женщина, что пустила меня в реанимационное и, вскинув брови, пальцем указала на дверь.

— Папа…

— Ты за меня не бойся. Я внуков дождаться обязан. От тебя. А уж потом…

Он махнул рукой, выдернув капельницу. К нам тут же зашла доктор.

— Все, дорогая. На выход. Иди, отдыхай.

Я даже доброй ночи отцу пожелать не успела, как меня выпихнули из палаты. Постояла у двери, обернулась, помахала папе рукой и, получив хмурый взгляд в ответ, поплелась прочь, забыв снять халат, бахилы и шапочку. Вышла в коридор и ещё долго бродила по корпусам и переходам, забыв путь в свое отделение. Нашла, получила нагоняй от медсестры, узнала, что приходила мать, увидела на телефоне пропущенные звонки от старших и, никому не перезвонив и не ответив, легла в свою койку, выключив свет.

Серость дождливого осеннего дня вмиг растянулась по палате, а я заплакала, тихо, без рыданий, в подушку. Страшно было вновь вспомнить, что близкие смертны, что жизнь конечна и обрывается непредсказуемо. Только бы были здоровы — и ведь больше ничего не надо. И как могла так запустить себя? До обмороков, до головокружений, до слабости, которую я и не чувствовала вовсе, пока земля не ушла из-под ног.

Я заснула, когда в палате стало темно, а свет из коридора, полоской ползущий из-под закрытой двери, дотянулся до ножек моей кровати.

— Помогите! Помогите, мне плохо!

Что-то грохнуло, зазвенело. Голоса становились то тише, то громче. Открыв глаза, я лежала, не двигаясь, и смотрела на тени, мелькавшие на тусклой полоске света из коридора. Было страшно. От крика, от стонов, от чужой боли и тревожных голосов за дверью.

Снова крик. Я зажмурилась.

Наверное, надо было поехать домой. Становилось невыносимо находиться здесь одной.

Я села на кровати, откинула назад волосы, упавшие на глаза, и потянулась за телефоном, лежавшим на тумбочке. Не дотянулась, потому что ощутила чье-то присутствие. Может, кого-то привезли, пока я спала? Вырубило меня в один момент.

Страх на мгновение уколол сердце, а потом я почувствовала аромат Жениной туалетной воды.

Закрыла глаза и улыбнулась. Услышала скрип койки у себя за спиной, звук шагов и оказалась в его объятьях. Цеплялась так, словно тонула, словно не могла отпустить его больше никуда.

Он взял меня за подбородок и, легко коснувшись губами моих губ, с тревогой оглядел мое лицо. Я только счастливо улыбнулась.

— Мне сон снится?

— Нет, — он убрал прядь волос с моей щеки и осторожно заправил за ухо. — Почему не сказала, что тебе стало плохо? Почему не сказала, что попала в больницу?

— Мне не стало плохо. Я просто упала в обморок. И в больницу я не попадала. Меня держат тут силой.

Женя нахмурился. Шутка прошла мимо цели. Я протянула руку и погладила его по щеке.

— Прости. Я не хотела вешать на тебя свои проблемы. Ты и так весь вечер возился со мной. И мы не сдали проект…

— Я разве чужой тебе? — сухо спросил Женя.

— Нет. Но я не хочу…

— Я хочу, — резко перебил меня Шершнев и, вдруг крепко схватив меня за плечи, резко притянул к себе. Его глаза были так близко, что в тусклом уличном свете я видела синие точки на голубой радужке — снежинки на льду.

— Аня, послушай и учти. Твои проблемы — это и мои проблемы тоже. Меня волнует все, что связано с тобой, все, чем ты живешь, все, что тебя окружает. Я невнимателен по отношению к людям, требую от них того же, что и от себя, и не понимаю… — он на секунду запнулся. — Не сразу понимаю, что они другие. Что ты другая. Всегда и всем стремишься помочь, даже в ущерб себе. Прости меня. Прости, что не увидел и не понял, как тебе тяжело.

— Жень, ты ошибаешься…

— Сама знаешь, что я прав. Говори мне все, ладно? Говори, потому что иной раз я слеп совершенно, но не глух, это точно.

— Я не в праве требовать от тебя…

— В праве. Ты слышишь меня, Аня? Я прошу тебя, любимая, пожалуйста, не отказывай мне в возможности помогать тебе, быть с тобой заодно всюду. Ты нужна мне. Ты, твои проблемы, твоя семья, твои радости. Все.

— Все, — эхом повторила я. Как быстро он сделал решающий шаг мне навстречу.

Женя убрал руки, и я сама потянулась к нему. Прижалась, положив ладони на его грудь, ощущая частые удары его сердца.

— Прости меня, Жень.

— Ну вот… Опять… За что?

— Что не всегда могу быть с тобой откровенной. Знаешь, я хотела, чтобы ты летел со мной. Хотела, чтобы вчера ты тоже был рядом. Мне было так страшно.

Я всхлипнула. Не сдержалась.

— Но как я могла что-то требовать. Твоя работа…

— Моя работа долгое время делала меня счастливым и давала цели, которых мне относительно легко было достичь. Я привязался к ней, но не настолько, чтобы сходить с ума по цифрам, жить ими, видеть в них смысл, — он провел рукой по моим волосам и, обняв, положил подбородок мне на макушку. — Теперь ты — моя цель. Требуй, чего хочешь.

— Ты знаешь, чего я хочу, — шепотом ответила я, наслаждаясь теплом и чувством бесконечной защищенности.

Он глубоко вздохнул, ничего не ответив.