Глава 17

Сказать, что я охуел, когда эта кукла балетная поцеловала меня, – это ничего не сказать. Не то чтобы девочка не была привлекательной и все такое, но блядь… Ей восемнадцать всего, а мне тридцать три. Она сопля по сравнению со мной. Ничего общего, вообще ничего, но, черт возьми, ее поцелуй мне понравился. Совсем неумелый и какой-то нескладный, но губы ее были мягкими, а от самой Ляли приятно пахло каким-то цветочным шампунем. Это длилось всего секунду, прежде чем моя голова, наконец, включилась и я понял, что целуюсь с пациенткой. С пациенткой, блядь, и что еще хуже – с восемнадцатилетней девочкой, которую вообще даже права не имею пальцем трогать. Когда отстранился от нее, в груди что-то кольнуло. Глаза ее в этот момент просто квадратными были. Сверкающими, всполошенными, а губы… красными. В штанах заметно потяжелело. Я почувствовал, что завелся, даже смотря на это чудо, которое сейчас было все в потеках туши, слезах и красной помаде на губах. Я не понимал, какого черта вообще произошло, и понимать не хотел, но, судя по виду и поступкам Ляли, она тоже что-то почувствовала, но удержаться не смогла. Глупая. Не знает даже, куда лезет. Какого черта вообще? Я не трогал ее. Не приставал, вообще не смотрел на нее. Как, блядь? Как это случилось с ней… Что она надумала там себе в своей глупой голове? Пусть вон с одноклассниками зажимается, а не к мужикам взрослым лезет. Рано ей, нельзя, а мне уж так точно теперь противопоказано в ее сторону вообще даже смотреть. Ляля сидела на кушетке и, кажется, даже не двигалась, но терпеть ее присутствие я уже просто не мог, иначе бы наделал делов. Совсем не тех, которых она себе там напридумывала. Наверняка же цветные бабочки и розы были у нее в голове, но это было вовсе не тем, что я хотел с ней сделать. Даже близко не стояло. Так, стоп. Хватит. Загорский, тебя занесло. Пора голову включать. Нет, у меня были девственницы и молодые девчонки, но не настолько же. В том, что Ромашкина еще никогда под мужиком не лежала, я даже не сомневался. Ляля тогда на операции болтала без умолку. Судя по ее словам и повадкам, тому, как дрожала и стеснялась себя голой, точно не тронута, но меня это вообще не касается и не должно. Она пациентка моя. На этом все. Эта девочка – табу. Ее нельзя трогать. Права не имею. Ни морального, ни этического – никакого вообще. Когда умываться ее отправляю, Ляля голову опускает. Вскоре вижу, что ее плечи содрогаются. Неужели снова ревет? Откуда в ней вообще столько слез? Прикусывает свои красные губы, но умываться все же идет и проводит там без малого минут десять. Выходит бледная, благо смыла уже ту хрень с лица. Наконец-то. Снова на девочку похожа, а не на не пойми кого. Почему-то мне не нравится косметика на лице Ляли. Она такая юная, что даже красками ее не хочется портить. И так симпатичная. Губы бантиком, чуть вздернутый аккуратный нос, большие глаза и волосы эти темно-русые. Я все еще помню их, когда с лица ее их убирал на операции. Мягкие они. Очень. Отпиваю кофе и в то же время замечаю, как стекает капля воды с ее волос прямо по тонкой шее к ключице, а затем и к груди небольшой аккуратной. Бл… – Иди в палату, я сказал! – выгоняю ее. Голос повышаю, не могу удержаться. Девочка вся как-то дергается, а после ураганом вылетает из моего кабинета, чуть не зацепившись костылем за стул. Блядь. Какого черта вообще случилось только что? Откидываюсь на спинку кресла, делая медленный тяжелый выдох. Устало провожу рукой по лицу и на ладони замечаю красный след. Помада. Мальвина, мать ее. В голове снова всплывают картинки голых ножек ромашки и нежного полушария ее небольшой груди. Член снова дергается от одного только представления. Ляля. Что ж ты творишь со мной? Сжимаю зубы. Даже не знаю, как удержался сегодня перед этой девочкой и не натворил делов.