Глава 39

Кажется, я лежу на кровати, захлебываясь слезами еще час. Как я могла быть такой дурой? Как могла довериться тому, кому не нужна и никогда не была нужна? Идиотка. Просто глупая – так он меня назвал? Так. Конечно, так, вот только сейчас я права не имею быть слабой. Мне домой надо. С бабушкой попрощаться, а не лежать здесь, ожидая непонятно чего. Я не принимала тогда вообще лекарств и не вредила себе. Если Загорский не верит, это его дело, но никаких психиатров мне не надо. Я нормальная, и я не делала этого. Я вообще не понимаю, как это произошло. В тот день я не пила никаких таблеток. Укол только один был, и все. Почему он не верит мне? Усмехаюсь. Потому что я ему не нужна. Холодок проходит по коже. А что, если меня вообще сейчас упекут в психушку? У меня ведь теперь даже бабушки нет. Никто не защитит, а Кириллу Александровичу я безразлична. Там из меня могут сделать овоща, и все. Можно сразу ложиться умирать. И балету, как говорится, конец. От одной только мысли об этом спирает дыхание. Нет. Нельзя! Мне домой надо. Бабушку похоронить. Попрощаться с ней хочу, да и все это организовать по-человечески положено. Бабушка заслуживает нормальных похорон, на которых я хотя бы присутствовать буду. Я не знаю, что делать в таких случаях, но думаю, соседка подскажет, да и Надя тоже поможет, вот только денег у меня вообще в обрез. Не знаю даже, хватит ли на все, но это неважно. Я заработаю. Теперь про балет забыть придется, как и про поступление в академию, а значит, я пойду официанткой работать или еще кем-то. Неважно уже кем. Особенно теперь, когда бабушка умерла. Все, что было раньше важным, теперь кажется бессмысленным. Не для кого мне стараться больше. А для себя и подавно не хочу теперь. Плевать мне на ногу свою сломанную, на балет тоже плевать уже. Вот только на бабушку мне не плевать, и я не собираюсь здесь больше лежать. Ни на минуту не останусь. Меня выписали же давно. Все. Хватит! И так уже полечили, что сердце чуть не остановилось, а после один из ведущих врачей просто вырвал его с мясом и забрал себе. Нет, не чтобы свою пустоту возместить, а чтобы поиграть, сломать, а после выкинуть вместе с моей растоптанной гордостью. Нечему болеть уже. Дыра только одна в груди осталась. Ненавижу. Господи, как же я ненавижу его и люблю. Все еще горю по Кириллу Александровичу, хоть и понимаю, что все. Нельзя так больше. Хоть головой бейся о пол, ничего не изменится. Я ему не нужна, а тогда ночью было, наверное, просто… затмение. Поднимаюсь с кровати и, прыгая на одной ноге, выхожу в коридор, но, как назло, меня тут же замечает та самая крыса-медсестра и поднимает шум: – Ромашкина, иди в палату! Тебе еще нельзя вставать. – Можно, – шиплю ей. Достала уже! Но медсестра подходит ближе и больно хватает меня за руку, что мне определенно не нравится. С силой ее руку отрываю от себя и царапаю ее случайно. Блин. Кикимора эта вой поднимает и буквально заталкивает меня в палату, чуть ли не сбивая с ног. Костылей у меня нет, и даже опереться не на что, а на ногу нормально я еще не могу наступать. Так, прыгаю только на здоровой ноге. – Да пустите! – Ляг, упадешь ведь сейчас. – Нет! Мне домой надо! Блин, она что, не понимает? Мне на похороны надо, а не тут лежать, в палате. Я здоровая уже. Моя нога зажила, что еще? Я кричу изо всех сил, вырываюсь, но вскоре слышу мужской голос в палате: – Что здесь происходит? Что за крики? – Сергей Николаевич, помогите. Тут буйная у нас. Психиатра ждет. Давайте зафиксируем. От услышанного я просто офигеваю. Что значит “зафиксируем”? Это как вообще?! Цепенею, когда вижу перед собой тучного мужика в немного засаленном халате. Он подходит, достает из кровати специальные медицинские ремни и просто заламывает меня, больно придавив к кровати одним махом. Этот упырь обхватывает мое тело, ноги и руки ремнями, затягивая их до боли. Вот что такое “фиксировать”. Обездвижить. Полностью. – Не надо! Не надо так, пожалуйста! Я нормальная. Я не буйная. Мне просто надо домой. Отпустите! Из груди вырывается не то рявканье, не то крики, но успокоиться я уже не могу. Меня всю колотит, мне очень трудно дышать от страха, а из-за слез я уже плохо вижу окружающих. – Перестань орать на все отделение. Здесь тебе не богадельня. – Нет! Вы не понимаете. Мне надо домой сейчас же. Скоро надо! Я кричу, кажется, до срыва связок, но им все равно. Как и всем. Как и всегда. Я все еще чувствую грубые руки этого урода медика и медсестры на моем теле. Они затягивают ремни так сильно, будто я какой-то опасный преступник, который может им чем-то навредить. – Боже, хватит! Не трогайте… Не надо. – Лежи так, пока не успокоишься. Ремни больно впиваются в тело. Очень жесткие и не дающие подняться с кровати, однако, как только я ощущаю их на себе, реакция работает точно наоборот. Вместо того чтобы прийти в себя, я просто начинаю кричать. Неконтролируемо, громко и сильно, едва не задыхаясь от истерики и слез. Само так получается, и остановиться я просто не могу. Я кричу изо всех сил. От захлестывающего меня ужаса от происходящего и страха. Дикого, необузданного, нереального и завлекающего каждую мою клетку. – Ириш, давай успокоительное, быстро! – Ага, сейчас. Медсестра уходит, а после возвращается со шприцом в руке. Как я ни кричу, ни реву в голос и ни умоляю их меня не трогать, никто не реагирует. Эта тварь просто поднимает мою рубашку и колет мне какую-то дрянь в руку, после чего я очень быстро отрубаюсь, проваливаясь в тягостный, вымученный сон.