Глава 40

Я знал, что моя слабость перед этой девчонкой обернется проблемой, но не оценил ее масштабы. Ляля была разбита, и я прекрасно знал, кто в этом виноват, вот только смириться с тем, что она снова хотела с жизнью покончить, не мог. Тогда в операционной, когда откачивал ее, я уже понимал, что виноват в этом. Я допустил, я не уследил, а она… как мотылек летела к горящей лампе, которая в итоге ее же и сожгла. Я допустил ошибку, дал слабость, и вот результат, который ждет теперь психиатра в отдельной одиночной палате. Ляля лежит в реанимации уже вторые сутки и только теперь приходит в себя. Все это время я не ухожу домой. Не могу просто. Беру дополнительные дежурства, чтобы просто приглядывать за ней, хоть я и безумно злюсь на нее. Этот поступок. Напиться таблеток проще всего. Почему она не хочет бороться? Неужели настолько слабая? Не верю. Просто не верю. Сегодня у меня четыре операции, но мысли все о ней, и это очень сильно сбивает. Я не могу сосредоточиться, я вообще думать не могу. Инструменты в руках подрагивают, и это видно. Черт. Кажется, мне пора в отпуск, и Климнюк уже неоднозначно на это намекает. Только под конец дня доползаю до своего кабинета, но даже там расслабиться не могу. Открываю документы, заключения, выписки. Специально забрал карточку Ляли к себе. Хочу просто перепроверить. Еще раз. В сотый, наверное. Смотрю на анализы крови. Интоксикация, анафилактический шок. Сверяю данные, показатели, цифры. Вспоминаю тот пузырек таблеток, который тогда медсестра достала из-под кровати девочки, и, блядь, не сходится. Смотрю еще раз. Снова и снова. Нет. От таблеток этих она бы просто уснула и не проснулась. Реакции бы не было. Не было бы шокового состояния и удушья. Не те симптомы. Так не бывает и быть не может, если только… она не приняла что-то другое. Срываюсь и иду в ординаторскую. Уже на выходе встречаю Климнюка. – Кирилл, ты чего еще домой не идешь? Поселишься тут уже скоро. – Нормально все. Геннадий Петрович, есть вопрос по поводу Ромашкиной. Климнюк напрягается и сразу недовольно смотрит на меня. После того случая Ромашкина – больная тема для него. Он не любит никаких конфликтов и ЧП в своем отделении, а тут Ляля со своими таблетками и шоком анафилактическим. – Говори. – Вы меняли ее назначения в последнее время? Что-то новое, может, было, какой-то препарат другой? Климнюк долго смотрит на меня, а после взрывается: – Нет, не было ничего такого. Это ты сейчас меня обвиняешь в ее попытке суицида? Кирилл, не я ли учил тебя? – Да нет. Я проверил ее анализы. Ромашкина еще какой-то препарат приняла. Не те таблетки. Точно говорю. – А я тебе говорю, что тот! Слушай, мне не нравится твое состояние, и я вижу, что ты выгорел. Иди домой, возьми отгулы, хоть раз за пять лет. Давай, Кирилл, иди и не морочь мне голову! Я вызвал ей отличного психиатра. Поговорят, посмотрит ее. Там невроз же явно. Вот и последствие вылезло, но это уже не твоя работа. Климнюк уходит, а я остаюсь, понимая, что он прав. Это не моя работа, не моя забота и, вообще, уже не касается меня, да вот только почему-то я не могу выкинуть это из головы. Ляля. Она клялась мне, что не хотела этого. Врала? Не знаю. Может быть, вот только глаза ее в тот момент были такими хрустально чистыми, что теперь я не знаю, где правда, а где ложь. Что делать, что? Как помочь ей… не знаю. Впервые в жизни. Ляля, как мне понять тебя, как убедиться, что ты ничего не принимала сама? Ты же не глупая далеко. Наивная, да, но не глупая ни разу. Поднимаюсь и иду в сестринскую. Пока сам не убежусь, что Ляля мне просто врет в лицо, не успокоюсь. – Нина, хорошо, что ты здесь. – Кирилл Александрович, вы что-то хотели? Закрываю дверь на ключ изнутри. Есть только один вариант проверить.