Глава 42

Уже вечер, когда я возвращаюсь в клинику, где прямо у входа меня окликают. Девушка. Кажется, я видел ее мельком когда-то. К Ляле приходила. – Кирилл Александрович! Подождите! Она быстро семенит ко мне. Вся в черном. – Извините, что вот так вас настигаю. Я Надя, подруга Ляля Ромашкиной. Геннадий Петрович уже ушел, а медсестры не отвечают. Что с Лялей случилось? Ее же должны были выписать, а потом она просто пропала. Вы не знаете? Стискиваю зубы. – Ляля в реанимации. – Что? О господи, она в порядке? – Состояние стабильное. – Когда я могу ее забрать домой? Ей… это важно. – Через пару дней. – Пару дней? Бедная. Как она выдержит все это. Присматриваюсь. Что-то тут нечисто. – Что-то произошло? – Да. В ночь перед выпиской бабушка у Ляли умерла. Единственная ее семья. Ляля очень домой хотела. Успеть увидеть бабушку в последний раз, попрощаться, да вот только когда я приехала, в палате ее не было уже. Я ждала долго, но потом уехала. Мы не дождались Лялю. В морге нам не разрешили столько времени ждать. Похоронили мы уже бабушку. Венки даже положили. Становится еще хуже, чем было. Вот почему девочка так домой просилась. На похороны ей было нужно, но она даже слова об этом не сказала. Черт возьми. – Послезавтра приходи. Выпишем. – Хорошо. Спасибо. Я должен уже часа три как быть дома, но я иду к ней. И мне все равно, как это выглядит и какие правила я нарушаю. Наспех переодеваюсь, набрасываю халат и поднимаюсь в реанимацию. Вокруг тишина, и это мое самое любимое время в клинике. Поздно вечером, когда тихо. Когда никто не мельтешит и не рыдает. Вхожу в реанимацию, кивком здороваюсь с дежурной медсестрой и иду в палату к Ляле. Мне нужно увидеть ее сейчас. Просто промониторить, проверить, иначе не усну, но, как только дверь ее палаты открываю, застываю на месте. Ляля лежит привязанная к кровати. Жесткие ремни туго затянуты на ее голых коленях и бедрах, животе, груди, руках. От увиденного меня всего пробирает, так как я прекрасно знаю, в каких случаях их используют, и мне в голову не приходит, почему их применили к этой малышке. От звука моих шагов Ляля оборачивается, и мою грудь обжигает пламя. Ресницы мокрые, глаза красные, заплаканные, губы искусанные. Сколько часов она так пролежала? Блядь… – Ляля. Подхожу к ней ближе, но малышка резко дергается. Так… словно испугалась меня. Впервые, но мне и этого с головой хватает, чтобы хорошенько выругаться про себя. Слышу ее сбивчивое и хриплое дыхание, а еще этот взгляд. Задурманенный, затравленный, потухший просто. Маленькие ладони подрагивают, все еще крепко стянутые ремнем. – Спокойно. Не бойся. Сейчас. Быстро подхожу к ней и ремни ее расстегиваю. Старые еще, тугие. Сжимаю зубы, чертыхаясь. На хрена вообще это было делать? Такие ремни только для мужиков буйных используются, и то в крайних случаях, а не для таких девушек хрупких, как малышка. Пока я расстегиваю ремни, Ляля лежит пластом и даже не упирается. Как застыла вся. Перепуганная. Зрачки расширенные только. Бледная, но даже сейчас красивая. Куколка моя. Черт возьми, на хрена было ее так пугать? Один из ремней не расстегивается прямо на ее груди, и я вижу, как Ляля напрягается. Ее дыхание становится еще более хриплым и взволнованным. Слезы собираются в глазах и падают на бледные щеки. – Черт. Сейчас, малыш. Все. Все уже. Не бойся. Расстегнул. Не трогаю больше. – Кирилл Александрович? Вы что делаете? – голос сзади. Медсестра заглянула. – Это ты что творишь, Ирина? Что за беспредел устроила? Кто пациентку фиксировать разрешал? – Мы действовали по инструкции. Она невменяемая. Вот, поцарапала меня. На людей бросается, орет, истерит, как ненормальная. Быстро бросаю взгляд на девочку, отмечая красные отметины на ее руках и ногах от ремней этих проклятых. Она вырывалась, но сейчас лежит пластом. Даже не двигается. Плечи только немного вздрагивают. От всхлипов. – Я что-то не вижу, чтобы пациентка истерила. – Конечно, три часа уже прошло. Успокоительное ей вкололи, а то всех больных тут на уши поставила. Явно не наша пациентка! Тут психиатрическое плачет по ней. Хочется огреть эту дуру чем-то тяжелым по башке. – Кто тебе помогал? – Что? – Кто помогал фиксировать ее? – Сергей Николаевич. – Значит, так, завтра и ты, и он на стол объяснительные мне приносите. Если я увижу, что вы действовали вне инструкции, как я уже это вижу, уволю обоих. Не забывай, что вы в моем прямом подчинении. – Кирилл Александрович… – Вон пошла! Медсестра выходит, и наконец я остаюсь с Лялей наедине. Сажусь на кровать рядом. Она такая хрупкая, что занимает совсем мало места и лежит у самой стены. Ромашка не двигается, не плачет уже, но ей больно. Вижу по глазам, даже если и накололи ее сейчас, точно овоща. Сука. – Ляль, посмотри на меня. Смотрит в одну точку. Слышит, но не реагирует. Не хочет. – Ляль. Пожалуйста, посмотри. Глаза закрывает, и я вижу, как по ее щекам стекают прозрачные слезы. Осторожно беру ее за руку. Ладошка небольшая, пальцы тонкие, холодные. – Прости, что не поверил тебе, девочка. Я знаю, ты ничего не принимала. Теперь знаю. Ты была права. Янина тебе зла желала, но она ответит за это. Завтра выпишем тебя. Никакого психиатра не будет, не бойся. Ляля отворачивается, резко ладонь свою вырывает из моей руки. Тяжело вздыхаю. Я ошибся. Надо было ей поверить. Сразу притом, но я все на факты смотрел. Блядь, это моя ошибка. Из-за меня она чуть не умерла. Чуть жизни не лишилась. Поднимаюсь и смотрю на девушку. Обнять ее хочу, но не позволяю себе. Хуже только сделаю, хотя куда уж… хуже. О том, как ее связывали, и наверняка это было насильно, даже думать не хочу. Внутри все горит, когда представлю, как чужие руки прикасались к моей девочке. Так, надо успокоиться, иначе я эту Ирину и ее, сука, врача сам на этих ремнях подвешу. Ляля лежит и молчит. Он плачет молча, не двигается даже без этих ремней и выглядит просто замученной. Черт возьми. Как это могло вообще произойти? – Ляль, у тебя болит что-то? Кивает молча. – Где? Покажи мне. – Тут. Руку поднимает и ладонь прикладывает к груди. Туда, где сердце. Не узнаю ее голос. Он сорванный. Сейчас очень хриплый, резкий и вымученный, словно кричала она сильно, а теперь каждое слово дается ей с болью. – Кирилл Александрович, пожалуйста… сделайте укол. – Какой еще укол? Не нужно тебе уже ничего. Хватит. Я прослежу, чтобы медсестры больше не пичкали тебя успокоительным. – Нет. Мне нужно. Она плачет, а мне хочется головой о стену биться. Я на работе, она пациентка моя, но я не могу. Не могу видеть, как Ляля плачет. Это просто невыносимо. Наклоняюсь и обхватываю ее голову руками. Прижимаюсь лбом к ее лбу. Глаза прикрываю. Мне сносит крышу, еще немного, и я просто сорвусь. – Хватит плакать. Успокойся, девочка! Все будет хорошо у тебя. Поверь. Все наладится. Ляля глаза свои открывает и отрывается от меня. Отшатывается, упираясь спиной в стену у кровати. – Не надо. Не говорите так! Не тратьте свое время на меня. Идите к своей Янине и любите ее. Верьте ей, а не мне! Меня забудьте. Я сломалась. Не починить уже. Мое сердце на помойке, а в груди дыра! Болит. Сильно болит… – Ляля… – Кирилл Александрович, забудьте о своей ошибке! Пожалуйста, только сделайте мне анестезию. В последний раз. Чтобы не болело. Чтобы я уснула. Сном спокойным и вечным. Легким, красивым, где я танцую балет. Она глаза на меня свои поднимает, полные слез, отчаяния и еще чего-то… такого взрослого и безвыходного, что у меня мороз идет по коже. – Малышка, тише. Успокойся. – Кирилл Александрович, пожалуйста! Сделайте укол, чтобы не болело! Я больше не хочу… не хочу ничего чувствовать. Она плачет уже в голос, а меня внутри все горит. Мне тоже больно. Больно видеть ее такой несчастной и понимать, что я в этом виноват, как никто другой. – Молчи. Не говори этого! Никакой Янины нет и не было, глупая. Мы уже почти месяц как расстались. Я не смог с ней быть. Я хотел быть только с тобой! Я пытаюсь сдержаться, правда, но мое самообладание летит к чертям, когда Ляля всхлипывает и опускает голову. Подхожу к ней, опускаюсь на корточки и за руки ее беру. Теплые ладони утопают в моих лапах больших. Какая она хрупкая. – Ляль, посмотри на меня. Глаза свои поднимает, и там одна только боль плескается, а еще обида. На меня. Знаю, хоть она и не говорит этого, и я не выдерживаю. Обхватываю ее руками и к себе прижимаю, вдыхая приятный запах ее волос. Цветочный. На ухо шепчу, чтобы только она слышала: – Ляль, ты не ошибка! Не ошибка никакая для меня, слышишь? Прости меня. Прости, что тогда повел себя так. Я думал, что тебе так лучше будет. Что нам так лучше будет, но нет. Хуже только сделал. Она руками к моей груди прикасается, дыша тяжело, но я лишь сильнее ее обхватываю, зарываясь в мягкие волосы пальцами. К себе Лялю прижимаю, вдыхая приятный легкий запах, но девочка в один момент вырваться начинает, отталкивает, уперев свои ладони в мою грудь. – Не надо! Не прикасайтесь ко мне. Пожалуйста. Открываю от Ляли руки, хотя так хочу обнять ее сейчас. Успокоить, к себе прижать, но нет. Нельзя. Я не должен был, да и она не хочет. Самого всего колотит уже, но хотя бы сказал. Сдох бы, если бы не сказал ей этого. Достаю свою визитку. Сверху пишу номер. Тот, который никогда не даю пациентам. – У тебя скоро выписка. Возьми. Это мой личный номер. Можешь мне звонить в любое время. Ляля коротко кивает и отворачивается на бок. Ее хрупкие плечи подрагивают, но больше я не смею ее касаться. И так уже… наворотил делов.