Глава 43

Я ждала его и одновременно с этим не хотела, чтобы Кирилл Александрович приходил, но он пришел. Как раз в то время, когда успокоительное уже начало действовать и я чувствовала себя откровенно паршиво, но очень, очень спокойно. Мое тело горело в огне, мне было больно физически лежать в этих дурацких ремнях, но больнее было внутри. В груди, там, где сердце, почему-то сильно жгло. Я понимала, что уже прошло слишком много времени и, скорее всего, бабушку уже похоронили. Я винила себя в том, что не успела увидеть ее. Мне не дали такой возможности, и теперь я осталась совсем одна. Кирилл Александрович пришел поздно вечером и развязал меня, освободил тело, но уже было слишком поздно. Я заметила, что он был просто в ярости, когда увидел меня такую. Он гладил меня по волосам, успокаивал, говорил, что все будет хорошо, тогда как я отлично понимала, что без него, без бабушки и балета я просто умерла. Нет меня больше, и незачем жить. Кажется, он дал мне свой личный номер телефона, но, если честно, в тот момент я была настолько убитой горем от потери всего, что мне было дорого, что даже не посмотрела на нее. Да и зачем? Какой толк ему звонить. Кто я для него, он так и не сказал, а я… больше не задавала таких глупых вопросов. Я проспала до самого утра, и уже тогда ко мне зашел Геннадий Петрович. Немногословный, как всегда, он просто всучил мне выписку, явно желая поскорее избавиться от такой проблемной пациентки, как я. *** Пробивает одиннадцать дня, и меня выписали уже час назад, но я стою под отделением и сдвинуться с места не могу. Я хочу увидеть его еще раз. Геннадий Петрович рассказал, что это Кирилл Александрович тогда меня от анафилактического шока откачал. Я бы умерла, если бы не он, и это все очень серьезно. Теперь я хочу просто сказать ему спасибо, что он спас меня. Снова. У меня нет множества слов для него, и я не смею даже рассчитывать, что смогу обнять его, но мне так хочется его увидеть. Хотя бы мельком. На одну секунду. Крошечную, призрачную, но такую дорогую мне. – Ляль, ну хватит уже! Поехали. – Сейчас. Он должен скоро вернуться с операции. – Малыш, ну нельзя так. Смотри, ты же едва ли на ногах стоишь. Ляль, а бабушка? Ты на кладбище поедешь к ней? Слова Нади о бабушке работают мгновенно, и, коротко кивнув, я подхватываю ее под руку и иду на выход, все еще опираясь одной рукой на костыль. Я так и не увидела его. Даже на миг, а он… Наверное, Кирилл Александрович уже и забыл обо мне, как о сотнях своих прошлых пациентов. И я теперь тоже как все для него. Никто. И уже даже не работа. Я наступаю на ногу, но не полностью, поэтому без опоры даже ходить нормально не могу, не говоря уже о том, чтобы танцевать. Мои вступительные экзамены уже прошли. Все, кто хотел и кто мог поступить, сделали это, а я нет, однако сейчас мне уже плевать на балет. Я просто хочу пойти к бабушке и попрощаться с ней нормально, что вскоре и делаю. Надя на такси отвозит меня домой, где я быстро переодеваюсь и еду с ней на кладбище. Я держусь молодцом и реву, только оказавшись у могилы бабушки. На фото она как живая, родная и единственная семья, которая была у меня. Теперь я полноценная сирота, хотя, кажется, так только про детей говорят, а я уже не ребенок. Вот только, смотря на бабушку, я хочу еще быть маленькой и жевать ее сладкие пироги за обе щеки, даже если всю жизнь я была балериной и строго следила за питанием. —Ляль, ты как? Пошли. Ты очень бледная. – Бабушка, ты навсегда останешься в моем сердце! Прости, что не успела вовремя вернуться, – я шепчу это тихо, только чтобы бабушка услышала, а затем наклоняюсь и кладу букет душистых пионов на ее надгробие, роняя слезы. Мне уже лучше. Я увидела ее. Я попрощалась, пусть даже так, не сразу, а спустя три дня после ее смерти. – Манюнь, пошли. Я помогу доехать до дома. Разворачиваюсь и иду под руку с подругой. Если честно, даже не думала, что она меня так поддержит, но это так. Надюшка помогает доехать домой. Я больше не реву при ней. Даже стыдно становится, что никак в руки себя взять не могу, но все же успокаиваюсь. Она делает мне огромную чашку чая из мелиссы и буквально заставляет его выпить. Становится лучше. Немного отпускает, и я крепко обнимаю ее. – Надь, спасибо, что помогла. – Ты бы сделала то же самое для меня. Ты извини, что сейчас говорю об этом, но похороны денег стоили. Твои лекарства, операция тоже дорогими были. Бабушка мне передавала средства накопленные начала, но потом уже не могла. Мне пришлось одолжить… – Да, конечно, я понимаю. Я устроюсь на работу и все отдам тебе. Не сразу, но честно, отдам. Спасибо, что позаботилась о ней и обо мне. – Хорошо. Как ты, тебе уже лучше? – Да. – А что… с тем доктором? Я так и не поняла. У вас там серьезно все или как? Ты так ждала его. Видно, что он тоже беспокоился. Когда я про твою бабушку ему сказала, он аж напрягся весь. – Ты говорила с ним? – Да. Когда ты в реанимации еще была. Так что у вас там? Мое лицо непроизвольно искривляет гримаса боли. Точно вспороли воспаленную рану. И теперь она болит, болит, болит… – Эй, манюнь. Прости-прости! Я поняла. Больная тема. Не хочешь – не говори. – Я влюбилась в него. А он… нет. – Ох, Ляля. Надо ж тебе было так втюриться во взрослого мужика! Дурочка ты моя. Ничего, малышка. Ничего. Надя обнимает меня и качает, словно ребенка, пока я бесцеремонно реву у нее на плече и уже сама проклинаю себя за слабость. Дура я. Этим все сказано. – Мне идти пора. Но ты звони, если что-то будет нужно. – Спасибо, Надюш, ты чудо. Подруга уходит, и я впервые остаюсь одна в пустой квартире, зная, что бабушка больше не вернется. Лапка моя все еще болит, но, игнорируя это, я почему-то затеваю уборку. Сначала убираю кухню. Бабушка что-то готовила и не успела убрать муку в шкафчик, варенье на столе, чашки. Я раскладываю все обратно по полочкам, будто собираю частички своей души. Мне хочется порядка. Пусть даже такого, главное, чтобы внутри не болело. Дальше беру тряпку и вытираю везде пыль, складываю вещи, затеваю стирку. Я очень слабая, у меня периодически кружится голова, но мне так лучше. Мне надо хоть чем-то себя занять, и кажется, это работает. Я выдавливаю себя до последней капли, но зато не думаю о бабушке, не думаю о нем. Интересно, Кирилл Александрович вообще заметил, что меня уже в больнице нет? Думает ли он обо мне, как я о нем, каждую минуту? Хоть немного его волнует, что со мной? Стоп. Ляля, хватит! Не нужна ты ему и никогда не была нужна. Хватит. Пожалуйста. Хватит думать о нем! Через час уже вся квартира блестит, везде порядок, пахнет свежестью и мятой. По идее, сейчас мне должно стать лучше, но нет. Не становится и не станет. Без него. Я знаю, что сама виновата, но сердце не выбирает, кого любить. Я полюбила Кирилла Александровича. Полюбила искренне и всем сердцем, которое теперь кровоточит, ведь каждая моя клетка хочет к нему и понимает, что нельзя. Он не мой, я ему не нужна и не была никогда нужна. На улице уже темнеет, и я понимаю, что ночевать буду одна. Бабушка больше не станет мельтешить вечерами, смотря свои сериалы и обсуждая со мной последние новости. Ее нет. Меня никто дома не ждет. Я одна осталась и, если честно, совсем не знаю, что мне теперь делать. Рука сама тянется к визитке Кирилла Александровича. Знаю, он ответит, даже, наверное, больше только из вежливости, а мне не нужны его вежливость и понимание. Мне его вера нужна была, но он не поверил. Не понял меня, не захотел понимать. Я хватаю дрожащими руками телефон и начинаю набирать его личный номер, но резко отбрасываю устройство вместе с визиткой. Нельзя, Ляля! Ну зачем звонить ему, если я не нужна Кириллу Александровичу? Господи, ну почему я такая глупая? Я ведь и правда ошибка для него. Помарка, которая случайно появилась в его идеальной карьере. Больше ничего. На улице уже окончательно темнеет, и квартира опускается во мрак. Я сижу на полу на кухне. Здесь все еще немного пахнет ванилью от бабушкиной выпечки, и здесь мне спокойнее. Устало прикрываю глаза. Когда уже… ну когда болеть перестанет? Но не перестает. Так проходят сутки. Следующий день я просто лежу пластом. У меня нет ни сил, ни желания что-либо делать. Я просто дышу. Медленно, слыша стук своего сердца и перебирая пальцами волосы. Словно застыла вся. Превратилась в камень. И если днем мне еще более-менее нормально, то с наступлением вечера меня снова накрывает. Я ползу на кухню и снова сажусь на пол у плиты. Не включаю свет. Не хочу ярких вспышек. Я и так тут все знаю отлично, а света луны хватает для того, чтобы видеть очертания предметов. В квартире очень тихо, слышу только марш своего сердца. Спать, как назло, совсем не хочется, но и делать я ничего не могу. Я просто существую. Стараюсь дышать. Я уже совсем не плачу, и, наверное, это хорошо, вот только выть мне сейчас хочется. В голос, но я молчу. Жаль, что Кирилл Александрович не сделал мне тогда анестезию в сердце. Сейчас бы не болело, а я просто перестала бы его чувствовать.