Глава 19

Наконец. Было. Тепло! Оттаивая, я была несказанно благодарна небольшому дому лесника, тёплым стенам, высоким потолкам узких комнат, чистоте, свету, коврам на полу и подушкам! Завалиться бы на них сразу! И, конечно, я была благодарна улыбающемуся с сочувственным пониманием хозяину, похожему на армянского дедушку моей школьной подружки: высокий, седой, с каёмкой тёмных волос над шеей, мясиситым носом, выступающим над белыми усами и добрыми глазами, окружёнными пушистыми, по-мальчишески ресницами. Юркий пацанёнок лет восьми в полосатом свитере с растянутыми рукавами что-то возмущённо протараторил, но дед его приструнил с кроткой улыбкой.

– Что случилось? – тихонько спросила я у Рафа.

Он мне шёпотом перевёл:

– «Деда, зачем ты впустил чужаков? Эта женщина не покрыла голову!» – сказал мальчик, а дед ответил: «Гостей нам посылает Аллах! Их приветствовать надо, а не осуждать. Это русские, у них обычаи другие. Дикий народ, ничего не поделаешь…». – и Раф добавил от себя: – Ага, кстати, об этом…

Затем он начал бойко говорить на фарси, ничуть не выглядя русским или чуждым людям, которых мы видели впервые в жизни. Я позавидовала им: в Москве, со мной Раф был закрытым, отстранённым, другим, а тут минуты не прошло, как он влился в чужой дом, в чужой язык, с такой же мягкой, вежливой улыбкой, как у хозяина, с похожими, почти зеркальными жестами. Взглянув со стороны, я бы подумала, что Рафаэль – один из них, только я здесь чужая, из тех самых диких северян и троглодитов…

Они беседовали, а я чувствовала себя, как собака Павлова: всё понимаю, ничего сказать не могу и страшно хочу есть. Наконец, нас провели в комнату в дальней части дома, будто бы отделённой от основной. Комната для гостей так же была устлана яркими, толстыми коврами, а по периметру побеленных стен были расставлены расшитые, похожие на диванные, подушки. Собственно, это и вся обстановка, если не считать повешенную на стене полку со всякой всячиной. Рядом, о счастье, находился душ с медными тазиками, шайками и, как выяснилос, обязательными тапочками перед входом.

Хозяина звали Хасаном. Чрезвычайно вежливый и даже интеллигентный для лесника, он извинился, что не сможет с нами отужинать, но постелил скатерть на ковёр по центру. Затем принёс в большой миске мясо крупными кусками, лепёшки и сметану в пиалке, а ещё явно разогретый рис в небольшой стеклянной форме для микроволновки. Рис был жёлтым сверху, с ровной золотистой корочкой, белым внизу с вкраплениями разомлевшего барбариса. Пах он изумительно, по-восточному.

– Это Тахдиг. Отведайте, что Аллах послал, очень вкусно, – пояснил Хасан, а Рафаэль перевёл, и указал на мясо: – Это Фасенджан, баранина с луком, а еще соусом с орехами и гранатом.

Потревоженный видом и запахом еды, мой желудок взвыл приветственной песней. Я прижала ладонь к животу, смущённо улыбаясь, и с трудом сдержалась, чтобы не наброситься на пищу безо всякого этикета. Сколько я не ела? Почти сутки. Так что искус подтвердить ярлык «диких людей» был велик.

Мальчишка, пыхтя, принёс стеклянные кружки, тарелки, полотенце. Потом притянул, удерживая обеими руками начищенный до блеска металлический чайник, как из нашей школьной столовой. Затем Хасан подал Рафу стопку тёмных одежд и белья.

– Как вы просили – для ханум. Угощайтесь, отдыхайте! Вас никто не потревожит, любезные!

Таким милым казался этот дедушка! Только не чересчур ли? С некоторых пор я во всём готова искать подвох. Вон Раф тоже выглядел бомжом, а теперь с такой лёгкостью отсчитывает доллары, словно их у него куры не клюют. Удивительно, но от половины дедушка Хасан отказался. Как Раф ни совал ему в руку, хозяин настоятельно вернул пачку обратно. Их оживлённый диалог вновь остался без перевода.

Когда дверь за хозяином и его внучком закрылась, Раф прислонился к стене и прикрыл глаза на секунду. На его лице вновь возник тот отсутствующий, выключенный вид, от которого мне стало не по себе.

– Всё нормально? – обеспокоилась я.

Он очнулся от своих мыслей.

– Д-да, надеюсь. Вот одежда – переодеться, – Раф указал на стопку.

По-моему, он смертельно устал, мой личный телохранитель, переводчик и поддельный муж.

Красивый и сейчас. А я… ох, моей шевелюрой, судя по отражению в окне, полы мыли. Вся всклокоченная, перекособоченная, как старая тележка, и скула болела после пощёчины главгада. Нет, перед Рафом так выглядеть нельзя. Я сделала внутренний рывок и направилась к дверям.

– Мне нужно в душ.

Он кивнул, опять выключаясь. Но когда через пару минут я, неповоротливая, перевернула стопку тазиков с жутким грохотом, Раф ворвался в душ с горящими глазами. С такими только убивать. Хорошо, что не меня, и что я раздеться не успела. Огненный взгляд по углам, на окно. Не человек, а сгусток разящей силы. У меня аж мурашки по коже побежали. Я пожала виновато плечами, указав на крутящуюся на глиняном полу шайку:

– Я слон.

– Это же здорово! – выдохнул Раф и с извинением закрыл дверь.

Да уж, здорово быть слоном на фоне него, гепарда, при виде которого всё внутри замирает. Он меня спас… Аж до Ирана добрался. Жаль, что лишь из чувства долга. Хотела бы я, чтобы мне он улыбался так же мягко, как иранскому дедушке. Но увы. Я вздохнула, потянулась к крану, поскользнулась и чуть не шмякнулось лбом об угол. На этот раз чертыхнулась от души. После всего случившегося самоубиваться было грешно, тем более, когда на скатерти с голубыми узорами ждал золотистый рис и ароматное мясо. Поэтому я выкупалась так быстро, как только могла. Пригладила мокрые волосы и облачилась в тунику и штанишки. Мда, стиль не мой, и размерчик на модель повыше. Но что поделаешь…

Я вернулась в комнату. Под одинокой лампочкой сидел на коленях Раф, выпрямив спину и закрыв глаза. Лицо расслабленно-сосредоточенное, руки на бёдрах. Медитирует?

Загадочно. Неподвижен, как статуэтка Будды. Надо же, не съел ничего в моё отсутствие, а я бы на его месте не сдержалась. Вот что значит – познать дзен. Я неслышно опустилась напротив и, втянув ноздрями запах баранины, осознала, что дзен – это не моё.

Рафаэль всё не включался. Грустно жуя, я вдруг почувствовала себя страшно одинокой, а мир за пределами этой комнаты – враждебным. Что будет завтра? Сможет ли меня защитить Раф? А если нас ищут и найдут? В висках затикало.

Раф медленно открыл глаза и посмотрел на меня. Вдруг улыбнулся и, как обычный человек, потянулся к рису.

– Вам идёт мусульманская одежда, – сказал он, не сводя с меня глаз.

– Мы снова на «вы»? – печально спросила я, решив, что он, придя в себя, сознательно пошёл на отдаление. Сердце так защемило, что захотелось плакать. – Ладно. Зачем вы вообще сказали, что мы муж и жена?

– Затем, что иначе невозможно, – пояснил Раф, с удовольствем поглощая угощения и не подозревая о бурях в моей душе. – Я должен постоянно быть с вами рядом и защищать, а в Иране Исламская республика. Неженатый мужчина не имеет права коснуться женщины, тем более, спать в одной комнате.

– А если проверят?

– О нет, вряд ли, – рассмеялся Раф. – В каракулях «дикого» языка в моём паспорте и полиция разбираться не станет. Поверят на слово. Они даже в аэропорту на таможне верят на слово. Иранцы – поразительно честный народ и остальных подозревают в том же, то есть в кристальной честности. Тем не менее, расслабляться не стоит: на улицах агенты отдела нравов следят за внешним видом женщин – появление без платка может стоить вам тюрьмы. Короткая юбка – тоже преступление. Именно поэтому мне пришлось выкупить у Хасана наряд его невестки.

– Надеюсь, он чистый, – пробормотала я.

– Насчёт этого не беспокойтесь, иранцы очень чистоплотны. Но правила мужчина-женщина соблюдаются строго. Если нам с вами доведётся оказаться в Тегеране, увидите, что там даже в метро есть отдельные вагоны: для мужчин, женщин и семейных пар. Нам с вами непременно нужно быть «семейной парой», иначе я никоим образом вас не защищу.

– Выходит, с точки зрения закона мы с вами преступники, – мрачно констатировала я. Не передать, как меня раздражало его «выканье»! Куда делась «Любаша», от которого сердце грелось? Зачем он так? Испугался, увидев меня при свете? Без макияжа? Наверняка. И я спросила с саркастической усмешкой: – Чем нам за это грозит: побиванием камнями на площади?

– Ну что вы, Люба, – изумился Раф, – думаю, что в нашей маленькой лжи нет ничего страшного. И никто не узнает.

Он замолчал и над узорчатой скатертью и недоеденным рисом повисла пауза.

– Кстати, о лжи, – произнесла я, не понимая, зачем лезу в бочку. Наверное, потому что Раф злил меня своим совершенством и чтобы утвердиться в том, что между нами пропасть, которую мне не пересечь, я добавила как можно более официально: – Рафаэль, я задолжала вам извинения. Ещё утром я хотела вам сказать…

– Не надо, – перебил меня он. Улыбнулся как-то неуверенно и, наконец, мягко: – Я всё знаю. Не надо.

Я растерялась: что он знает?! Что я приняла его за бомжа и придумала историю с телохранителем? Или то, что при одном взгляде на него со мной творится нечто невообразимое: сердце стучит, бёдра тяжелеют и хочется вовсе не разговоров о политике чужой страны.

– Хорошо. Значит, не надо. – Я опустила глаза и вскинула их вновь, с насмешкой. – Что ж, у вас есть самурайский меч?

– Зачем? – оторопел Раф.

– Чтобы положить посередине комнаты, и мы не нарушили преступным храпом на двоих дружественные законы.

Растерянный смешок, раздавшийся в ответ, на Рафа был не похож. Ну и ладно, что с меня взять, влюблённой лгуньи-начальницы от сохи? Я – не жена дипломата, меня сегодня кололи наркотиками, таскали, как мешок, с мешком на голове, пугали членовредительством и собирались убить. Да, я выгляжу ужасно. И голова болит. А своим «вы» Раф поставил все точки над «i», я для него – начальница. Что ж, не Любаша, а Любовь Алексеевна имеет право на стёб.

– Всё, что я знаю об Иране, – то, что тут казнят направо и налево, а США так хочет обнаружить ядерную программу, что аж хочется её специально замесить и продемонстрировать в каком-нибудь ярком ток-шоу. Пока нас не казнили за прелюбодеяние и мы не придумали мирный атом, давайте спать, – сказала я.

В ответ удивлённые глаза.

Я отвернулась и быстро собрала со скатерти опустевшие блюда.

Раф помог. Молча разложил подушки на коврах и предложенные нам хозяином постельные принадлежности. В разных углах комнаты, как я сказала. Он выключил свет. Я свернулась в клубок под одеялом и вновь почувствовала, как страшная пустота прокрадывается ко мне. Какой тут сон! Сквозь журчание воды в батареях, сквозь потрескивание леса за окном, сквозь стены и ковры она наползала, как туман, и дышала мне в лицо. Из щелей и ворсинок возвращались в мою голову жуткие воспоминания этого дня. Предчувствие смерти. Она снова, казалось, была где-то рядом. Холодная, липкая. И, несмотря на то, что на другом конце комнаты мерно дышал мой телохранитель, я опять почувствовала себя маленькой и незащищённой. Одиночество обволокло и начало душить. Горячие слёзы несчастья залили мои щёки. Я натянула на плечи одеяло, отчаянно стараясь скрыть их подрагивания и приглушить всхлипы. А они прорывались, гадские.. в эту ужасную, чужую темноту.

И вдруг тёплая ладонь провела по моей голове. Кто-то обнял меня крепко, в охапку и шепнул на ухо:

– Тшш, всё хорошо, Любаша, всё хорошо…

Я оглянулась, стыдясь своих слёз, и увидела склонённое над собой лицо Рафа. Каким же красивым оно было сейчас! И добрым! Из жалости!

Я расплакалась ещё сильнее, ловя отголоски разума, кричащего о том, что так никто мужчин не соблазяет, только отталкивает! Рыдания захлестнули меня – не остановить. А Раф старательно вытер горячими пальцами влагу с моих щёк, взял их в обе ладони, наклонился ниже и вдруг… поцеловал в губы.

* * *

Я лежал и смотрел на её фигурку в темноте. Несмотря на сумятицу в голове и поиск возможных решений, на ум то и дело приходило что-то явно лишнее. Ещё во время ужина я заметил, что у Кнопки сдали нервы: лицо изменилось и несла она что попало, как случается с женщинами во время месячных. Но глаза при этом были такими растерянными и несчастными, что я сразу понял: дневные стрессы не прошли даром. Вот жеж! Зачем такой солнечной крошке все эти несчастья на голову?

И вот я лежал, как дурак, и смотрел, не понимая ни себя, ни что делать. Вдруг заметил, как вздрагивают её плечи, до ушей донеслись всхлипы. Сердце сжалось.

Для меня вдруг стало совершенно невозможным, чтобы она плакала. Если уж подобные «шоколадные сырки» плачут, значит, с миром всё совсем не так. Повинуясь инстинктивному порыву, я оказался рядом. А что надо говорить в таких случаях? Я не силён в успокаиваниях. Ну, что же ты, Кнопка?

Погладил по голове, она разрыдалась ещё громче. И тут уже было не до рассуждений. Я обнял её, бормоча всякую ерунду, – не помогало. Но она взгянула на меня, такая трогательная, такая беззащитная и плавная в моих руках, что дальнейшее произошло само собой. Я её поцеловал.

И пропал в том поцелуе, словно замкнуло все системы. Усталось исчезла. Электрическая дрожь пронеслась по телу, скручиваяясь малыми вихрями в груди и бёдрах. Волнами донеслась аж до кончиков пальцев ног. Какими же сладкими и волнующими были её влажные, тёплые губы! Они замерли на мгновение и вдруг потянулись ко мне, ответили. Открыто, с готовностью и… благодарностью. Её руки опустились мне на шею, коснулись затылка, мягкие, нежные.

Я провёл ладонью по её щеке. Кнопка ахнула:

– Больно.

– Я убью их всех, – буркнул я в негодовании.

Но оно мгновенно растворилось в сладости, потому что её губы вновь потянулись ко мне и устоять я уже не мог. Мысли вышвырнуло из головы прочь, и на одних инстинктах мои руки забрались под её тунику. Нежная кожа под моими пальцами зачаровала. Захотелось ещё, большего! Всего! Я потянулся к её бёдрам… И вдруг вспыхнули остатки здравого смысла. Я резко одёрнул себя и сдержал, как голодного пса, рвущегося с цепи к сладкой косточке: Нет! Я не должен. Это безответственно. Завтра она отойдёт от стресса, и возможно, не сможет смотреть мне в глаза. Мало ли что она испытывала ко мне в детстве! Я не понял, что испытываю к ней сам. Возможно, ничего. А оскорбить её похотью было невозможно! Прежде всего, я обязан вернуть её в целости и сохранности домой. Моя обязанность – защищать, а не ранить.

Потому я как бы сложно ни было, ласково, чуть касаясь, начал отступать. Провёл ладонями по талии и выбрался наружу. Погладил по шелковистым, спутанным волосам, и поцеловал нежно, аж у самого сердце затрепетало и разлилось по груди. Будто растаяло. Но я отстранился. Глаза Кнопки, ещё влажные от слёз сияли. Полоткрытые губы звали продолжить, снести запреты ко всем чертям, но я сдержался. Позволил себе лишь оборяющую улыбку.

– Всё будет хорошо, – шепнул я. – Я рядом. Ничего не нужно бояться.

– Правда? – наивно и по-детски, но так доверчиво.

– Правда, – кивнул я. – А теперь надо спать. Нам понадобятся силы. Завтра мы вернемся домой и всё будет ещё лучше.

Я хотел было подняться, но она попросила:

– Не уходи. Холодно…

Мне и самому не хотелось. И я опустился рядом, укрыл её одеялом. Лёг так, чтобы она не почувствовала то, что происходило в моих штанах помимо разума и собственной воли. Ничего, самоконтроль у меня на месте, крышу не снесёт… Наверное.

Но тут её мягкие пальцы нашли мою руку, и я понял, что заснуть мне не удастся. Какой к чертям самоконтроль против нежности тёплых пушистых сырков?! Вновь электрическая волна по телу. Я стиснул зубы: чёрт, нет, стой! Попытался сосредоточиться на дыхании, сбился. Она вздохнула, а я вслух пробормотал, лишь бы она ничего не заметила:

– Спи, Любаша. Всё хорошо. Солдат ребёнка не обидит.

Она хихикнула, ткнулась в моё плечо лбом, так и не выпустив руку, и буквально через минуту счастливо засопела. В сердце снова стало тепло, и я начал успокаиваться.

Ути, и где таких делают? И тут я вспомнил о Таше…