Глава 21
Я разозлился на Кнопку. То она бьёт под дых своим уютством, отнимает воспоминания, совсем не похожая на Ташу, и ни с какого перепуга не имеющая права её замещать! То разоружает подчистую, разряжает весь патронтаж «нет», нежно уткнувшись носом в плечо во сне, незаконно окутывает сладостью тела, запаха, кудрями своими, ручками. Сама нежность и невинность. А потом пялится на всех подряд, как я не знаю кто… Была бы одна, уже бы её или сдали, или схватили бы под мышку и превратили бы во «временную жену». Чёрт! Я и без этого был на взводе: страшно переживал за Ваню, ведь даже не знаю, жив ли он! Связи так и не было.
Будем возвращаться на перекладных, – решил я сначала, но оцепление дороги на Тебриз испортило весь план.
«Военные тут не к добру», – подсказала интуиция. Вообще странная была ситуация с похищением Любы, я до сих пор не понял, зачем похитителям нужно было тащить её в Иран – это логистически сложно и чересчур рискованно, неоправданно. Если только за очевидным не стояла более хитрая игра с продолжением… И с каждой новой мыслью я всё более уверялся в том, что зачинщики не ограничились бы убийством магната Боньяди, а продолжили бы использовать Любу. Как? Думать от этом не хотелось, но от лезущих в голову догадок и предположений кровь стыла в жилах.
Кнопка улыбалась, а я раздражался: неужели она не понимает, насколько всё плохо?
Булочник подтвердил мои опасения после традиционного «танца с бубном», который в Иране называется таароф – незнакомцу предлагают всё отдать задаром, признаются практически в любви и приглашают в гости. Любой иранец, знакомый с этикетом, знает – это лишь условность и откажется раза три или четыре, расшаркиваясь не меньше, чем французский дворянин, разве что шляпой с перьями не подметая пол за неимением оной. А вот иностранца по реакции будет видно сразу, как бы чудесно он ни говорил на фарси. Пришлось «сплясать» свою партию в ответ. Только Люба картину испортила. Даже сверхлюбезный булочник елейно заметил, что я очень демократичен со своей ханум – уж не чужестранка ли она…
– Нет, просто давно не вывозил её никуда. Дома засиделась одна, одичала, – ответил я с усмешкой и сориентировался, ловя намеки на лету: – Да, мы из-под Тегерана. Да, вон с тем автобусом с туристами приехали. Храм посмотреть и знаменитую Обсерваторию1. Да-да, а потом и на вулкан Сехед взглянуть собирались. Красивые у вас места, с богатейшей историей. Давно хотели тут побывать…
А сам понял, что готов Кнопку под замок посадить или, по меньшей мере, под чадру с вуалью. Есть конструктив в Исламской республике, честное слово! Чтоб не таращилась на всяких там…
Плохие новости состояли в том, что военные искали русских не потому, что заблудились или помощь оказать, а по какому-то подозрению.
Этого хватило. И я хотел уйти быстрее, но булочник продолжал «танцевать», пока несмотря на рань, полдеревни не собралось. Иранцы ведь не мыслят завтрака без утреннего похода за хлебом, у них натуральная хлебомания и неизменный ритуал – все поутру стекаются к лавке, чтобы обсудить сплетни, купить свежие лепёшки и смачно отбить выпеченный на камнях «Сангак» о специальную решётку. Уходя и расшаркиваясь, отягчённый ненужными комплиментами, я услышал тревожные фразы: «шпионов ищут», «русские в лесу заблудились», «да нет, не русских, а израильских шпионов»…
Это пахло уже совсем дерьмово и стоило отсюда уносить ноги, не разбираясь, потому что одного подозрения в шпионаже в пользу Израиля хватит персидским военным, чтобы повесить. Или сначала подвергнуть пыткам, а потом повесить. Да, у меня есть диппаспорт, а у Любы вообще нет с собой документов. Вариант, что повесят её, тоже устраивать никак не мог.
Так что не испытывая судьбу и жгучий персидский темперамент, я потащил Кнопку через Храм Митры к просёлочной дороге, тормознул первую попавшуюся машину с пожилой иранской парой. Снова последовал «танец с бубном», к счастью, сокращённый – супруги торопились в Биджар на свадьбу.
Биджар? – подумал я. – А хрен с ним, пусть будет Бижар! Лёгкий крюк, но в сторону Тегерана. Любе всё равно легально, минуя росссийское посольство, из Ирана не выехать. Сдам папе… или не сдам. Там видно будет!
И мы поехали. От греха прочь. Кнопка вошла в роль немногословной иранской жены, не забывая потупить взгляд, когда надо, робко улыбнуться. Чёрт, как же она была красива! Отсутствие слов украшает женщину! В её приопущенных веках с естественной палитрой теней, в изгибе бровей, в подрагивающих, пушистых ресницах, казалось, звенела колокольчиками тайна. А в уголках пухлых губ пряталась сладость, и она безумно тянула!
Это тоже раздражало.
– Приятно видеть такую любящую пару, – сказала иранка.
– Хейли мотaшaккер-aм2, – ответила Кнопка, потом повторяя это многократно, принимая угощения от милой смуглой ханум с выкрашенными хной волосами под цветастым свободно наброшенным на голову платком. Это я Кнопку научил, пока мы из храма бежали. Надо сказать, что произношение Люба уловила мгновенно.
Ханум не унималась, словно целью всей её жизни было накормить случайных попутчиков. В нежные лапки Кнопки перекочевал пакетик с крупными фисташками, орешки, лепёшки, сладости в одноразовой мисочке, невесть откуда взявшаяся Пепси-Кола и финики. Я врал за двоих, шепнув Кнопке на ухо, что если уж приняла угощения, съесть надо всё, чтобы кровно не обидеть хозяйку машины. Кажется, Люба не была против. Улыбалась, смущалась и ела. Изредка бросала на меня непонятные взгляды, в которых угадывалась тревога и укор. Тогда я слегка ей помогал. Хотя чего укорять, у неё хорошая тренировка дома была – с тазиком конфет.
Наш словоохотливый водитель, мистер Хоррем, не отрывая глаз от дороги, болтал о насущном:
– Аллах только знает, что творится! Разве мы плохо живём, мистер Рауф? Нет же, мы хорошо живём! Так скажите, чего ради эти лоботрясы в Мешхеде, Арбиле и Исфахане устроили демонстрации!
– Что за демонстрации, почтенный? – удивился я.
– О, друг мой, да вы совсем отстали от жизни! Не слышали разве, что там беспорядки? Даже в Тегеране собирались эти проамериканцы. Свободы требуют! Повышением цен недовольны, работы им не хватает! А разве мало работы? – мистер Хоррем широко махнул рукой на слоистые жёлтые горы, окаймляющие дорогу с одной стороны, будто предлагал всем желающим поработать снести её вручную долотом, чтобы тут, как и справа потом простиралась унылая глинистая пустыня, покрытая клочками высохшей, неживой травы, камешками и белыми валунами. – Везде работа есть! Надо только хотеть работать.
– Это так, – ответил я.
– Вот, правильно! Благослови вас Аллах, молодой человек! Седины нет, а рассуждаете здраво! Вы ведь работаете?
– Конечно, уважаемый, как можно не работать мужчине, содержащему семью, – в моей выдуманной «иранской» версии семья у меня была большая – помимо Лейлы-Кнопки, ещё трое детей, мать и сестра. Пока врал, вдруг вспомнил свою пустынную нору в пентхаузе, недостроенный додзё и грызущую сердце пустоту. Невольно позавидовал себе, фальшивому. Чёрт, а «Рауфу» больше повезло в жизни, чем Рафаэлю! Хотя, чего это я ною?! Терпеть не могу ныть. Всё у меня есть! И всё прекрасно так, как есть. Точка!
Поддакивая и вставляя пару слов из вежливости, я то и дело поглядывал на экран смартфона. К счастью, уже на подъезде к городишке под названием Миандоб в телефоне загорелись заветные чёрточки.
Связь! О, спасибо Вселенной! Наконец-то!
Я понимал необходимость придерживаться «легенды», ведь если мои спутники слышали «о русских-не русских-израильских шпионах» никакое добродушие не помешает им сдать нас в первое же отделение полиции. Поэтому я набрал Сёмину сообщение:
«Люба со мной. Мы живы, целы, в порядке. Не было связи. Едем в Биджар, так как возле Мераге, где удалось отбить Любу, странно активизировалась армия. Люба без документов, держим курс на Тегеран. Как Ваня Топорец? Жив? Вы его нашли??? Звонить мне нельзя».
Ответ пришёл незамедлительно:
«Едрить, Раф, понесло тебя! Ну ладно, догоним вас. Слава Богу, Люба в порядке, а то мы уже последние волосины на башке выдрали! Ванька ранен. Серьёзно, но жить будет…».
У меня от сердца отлегло, аж пот прокатился градом по спине, и я позволил себе вздох облегчения.
– Водички? – тут же спохватилась заботливая ханум.
– Да, спасибо, благослови вас Аллах! – искренне ответил я.
Не успел я смочить горло водой из пластикового стаканчика, как звякнула следующая смска:
«Едрить! Правильно сделали, что уехали. По нашим данным, кто-то дал ориентировку на Любу в контрразведку Ирана, как на незаконно проникшую на территорию израильскую шпионку. Ориентировка с фото. Чушь какая-то. Разбираемся. Известно, что она с мужчиной. Как ты выглядишь, они пока не знают. Закутай Любу в чадру!»
Мда, недолго мне пришлось расслабляться. Я тихонько тронул Кнопку за локоть и показал телефон. Её глаза расширились непомерно, но она мгновенно взяла себя в руки. Кивнула, как покорная иранская супруга мужу.
А я быстро набрал, чтобы она прочла:
«Как только выйдем из машины, прикрывай лицо. Тут это нормально. Никто не должен видеть тебя! Хиджаба нам мало, на первой остановке куплю чадру. Ничего не бойся. Мы едем к твоему отцу».
Кнопка снова кивнула, ничем не выразив испуга. Опёрлась о вытертое сиденье рукой, я накрыл её кисть сверху, желая показать, что я рядом, и мы со всем разберёмся. Маленькие пальцы были ледяными. Боится… Но держится! Она ещё раз мельком взглянула на меня и дружелюбно улыбнулась вновь обернувшейся к нам, скучающей ханум.
Бедная моя Кнопка, малышка, умница… Что за напасть такая на неё?!
И как бы я ни уверился за эти годы, что всё во Вселенной справедливо и закономерно, в душе вскипел протест, поднялся и расцвёл пышной пеной. Но ведь с этой девочкой несправедливо же! Аж в груди стало распирать чем-то здоровенным, в рёбрах не умещающимся. Изо всей силы захотелось прикрыть собой мою Кнопку, спрятать и увезти подальше. Чтобы только радовалась, уминала конфеты свои. И улыбалась. Не фальшиво, а так, как только она умеет – хитро воруя у солнца тепло и свет…
* * *
Пожалуй, это была самая сложная в моей жизни роль, ведь я совершенно не создана быть молчаливой восточной женой. Я даже не знаю, получится ли из меня вообще жена, но поболтать я люблю! И теперь меня распирало пообщаться хотя бы на пальцах с милейшей тётечкой-иранкой. Однако поток слов, фонтан улыбок и ответных жестов застывал где-то в середине груди или уже в горле, заставляя подкашливать. Подумалось, что кашель – это невысказанные слова.
Но мы не ищем лёгких путей, гадости сами нас находят. И потому симпатичная ханум Азаде, словно Дед Мороз из мешка, доставала из коврового чувала вкусности и угощала нас: то потрясающе крупными фисташками – никогда таких не видела; то королевскими финиками, то лепёшками вкуснота-язык-проглотишь. К тому же Дед Мороз в косыночке оказался общительным и усиленно планировал меня разговорить. Я чувствовала себя, как поставленный на табуретку детсадовец, от которого требуют стишок, а он помнит только неприличные… Мне оставалось кивать и улыбаться, очень скромно. Из всех резервов скромность подтянуть пришлось, у меня с ней напряжёнка.
В итоге вместо беседы получился растянутый на полтора часа поединок добра и фальши. Даже неловко. Но я видела, что несмотря на любезные улыбки, Раф был страшно напряжён. Сбоку на шее у него пульсировала венка, и если это был пульс, то тахикардия на лицо. Хоть Эгилок выписывай.
Я чего-то явно не знаю. Это тревожило. Очень хотелось, чтобы Раф расслабился. Что мне для этого сделать? Я не имела ни малейшего понятия. Оставалось лишь быть «прекрасной актрисой» в почти немом кино, как он попросил…
Наконец, заговорили мужчины, и иранка почтительно замолчала, а, может, просто утомилась и задремала на переднем пассажирском сиденье. Я выдохнула с облегчением, но тут Раф подсунул мне свой смартфон. И я не поверила тому, что прочитала на экране. Шпионка? Я?! Они опиума обкурились, что ли?! Как обухом по голове. А что теперь с нами будет, о Боже!
Внутри меня всё задрожало, финик застрял на пути к желудку. Сглотнула, понимая, что надо «держать лицо».
Неужели ещё позавчера я думала, что напряжённые переговоры с поставщиками и клиентами – это самое серьёзное, что может случиться в моей жизни?! Кредиты под залог квартиры?! Просрочка… Оказывается, нет. Есть препятствия похуже. Одолимые ли? Во рту пересохло. Я привыкла сшибать препятствия лбом, улыбкой, каблуками и взмахом ресниц. А что, если я буду в чадре? В чужой стране без документов, без знания языка, подозреваемая чёрт знает в чём? Хватит ли хитрости и ума просто до папы добраться?!
Захотелось закричать: я не знаю!
Озноб проступил на поверхность кожи обжигающе холодным потом. Большая ладонь Рафа накрыла мою. Я взглянула на него, мгновенно осознав все причины его напряжённости. Он написал смску: «Ничего не бойся. Я с тобой»…
Но как же… Я ведь боец, а не тряпка, и теперь буду зависеть от Рафа на все сто процентов?! Просто идти, покоряться, не думать, прятаться, дрожать? Да я не смогу! Я и сейчас держусь неизвестно на каком энтузиазме. И снова проползло осознание: военные искали действительно нас. И не чтобы по головке погладить. Вспомнились страшные сцены из боевиков. Но я-то тут при чём?!
Жуткий сюрреализм.
Ругаясь про себя на обстоятельства, как чёртов сапожник, я смотрела в окно. Там тоже царил сюрреализм. После наших берёз и елей, подпирающих небо, снега и пробок, я точно попала в другое измерение. За окном автомобиля под безудержным солнцем проносились марсианские пейзажи. Чёртовы сто оттенков жёлтого: невысокие горы из выжженного, слоистого, жамканного песчаника, земля, пропитанная солнцем до десятых корней; камни россыпями. Редкие деревца с вкраплениями неопавших листьев. И ровная лента асфальта посреди пустыни. Антиутопия. А что если это дорога в никуда? И это последнее, что у меня есть?!
Вновь окатило ужасом.
Даже небо вызвало отвращение: оно было тут не синим, а серо-голубым, словно и его отравила вездесущая жёлтая пыль. Ненавижу! Я не буду мишенью! Я не жертва, и не буду ей никогда! Даже если умру!
Я не заметила, как свободная от угощений рука сжалась в кулак. Дыхание задержалось в рёбрах. И вдруг горячие пальцы Рафа погладили мой кулак, расслабляя, ласково разжали, пробежались по каждому пальцу, по фалангам, выемкам между моими пальцами. Очень нежно, возбуждающе, с явным намерением вывести из оцепенения. Мурашки пробежали по моему телу уже совсем не от страха. Тело потеплело и будто ожило от подаренной чувственности, и в тепле растворился гнев. Ладонь Рафа вновь накрыла мою, согревая, будто защищая от всего внешнего, сжала крепко, горячо. Я вскинула глаза на Рафа. И утонула. Его взгляд был включённым полностью. В меня. Зрачки в зрачки, вздох во вздох – и разделение между нами стало размываться, словно не было нескольких сантиметров воздуха, мешковатых одежд, контуров тела, нас самих.
Слух уловил, что мы дышим одновременно. Сначала взволнованно, потом спокойнее и спокойнее.
Осталась только глубина в зрачках напротив. Мы были не двое, а одно. В голове воцарилась тишина, ясность и объём. В сердце развернулось пространство. Бесконечное, как небо.
Может, это продлилось секунду, может, три, и мы расцепили взгляды. Но теперь пустыня, дорога, салон авто и камни – всё стало фоном. Объёмным, замысловатым. Я почувствовала и саму себя настолько живой изнутри и снаружи, перетекающей пальцами в Рафа, что, казалось, машина едет сама по себе, а мы с ним, зависнув, летим над дорогой, взявшись за руки. Мы больше…
И со следующим вздохом я приняла всё, что происходит. Пусть это будет приключением за туман, за песчаные барханы и дрожащий воздух! Что бы там ни было, я принимаю это. Сейчас. Пока дышу. Пока мы дышим…
* * *
Через пару часов мы распрощались с радушными иранцами на автовокзале Биджара. Вроде бы ничего не изменилось, но изменилось всё. Словно Раф не взглядом и прикосновением поделился, а сердцем целиком. И хорошо, что мы продолжали молчать всю дорогу. Молчание сейчас было больше слов. Оно дарило радость. Тихую, спокойную, ясную. Испытывать её в данной ситуации было неуместно, и всё же она окрашивала реальность в более светлые тона, и её было никуда не деть. Чувство большое и новое, не похожее ни на прежнее безумное юношеское обожание, ни на взволнованную дрожь влюблённости, окутало меня и защитило, сильнее паранджи. Людей вокруг было много, так что вынужденное молчание заставляло понимать взгляды моего спутника и полностью им доверять.
Кивнув мне, Раф бросился к кассам. Закрывая платком лицо, я осталась в укромном уголке одной из аккуратных беседок, выстроенных у здания автостанции буквой П. Я затаилась, не решаясь рассматривать ничего, кроме собственных пальцев и деревянной решётки, сквозь которую проникали извне, изгибаясь, зелёные стебли вьющихся роз с небольшими красновато-бурыми бутонами. Надо же, цветут, несмотря на зиму! Хотя с нашей не сравнить – наверное, было плюс пятнадцать или около того. Раньше мне представлялось, что в Иране стоял постоянный зной, так что даже подобная весенняя прохлада казалась неправильной.
Я смиренно ждала. Рядом гудели на чужом языке ожидающие рейсов пассажиры. Звуки их речи покалывали спину и плечи, вызывая подозрения и страхи лишь интонациями, но я хваталась за подаренное мне Рафом спокойствие и дышала, сосредоточившись на розах.
Через несколько минут он вернулся с бутылкой воды и двумя билетами с непонятной вязью на них. К счастью, почти сразу основная масса народу устремилась к двум ярким автобусам на платформах, и возле нас никого не осталось. Лишь в дальней беседке сидела полная женщина с парой ребятишек. Они крутились вокруг неё и о чём-то весело болтали, как два беспокойных воробушка, не разберёшь ни слов, ни звуков. Заметив это, Раф присел на скамью и сказал вполголоса:
– До автобуса в Зенджан у нас есть два часа. Там пересядем на проходящий в Тегеран. Так что всё идёт хорошо. Нам уже недолго осталось путешествовать. – И с мягкой улыбкой протянул мне телефон. – Хочешь позвонить отцу?
– О, да, спасибо! – негромко выдохнула я, наконец, русские слова, улавливая, какое это счастье – мочь говорить.
– Любаша, общайся, а я понаблюдаю. Если положу левую руку в карман, тотчас прекращай разговор.
– Хорошо.
Раф отошёл к выходу из беседки, прислонился к колонне плечом, спиной ко мне. И даже в расслабленной вроде бы позе угадывалась уверенность и стать голубых кровей. Наверное, я никогда не перестану им восхищаться.
Интересно, – подумалось мне, – сейчас даже в голову не приходит назвать его испанским идальго. Теперь он скорее персидский принц, переодевшийся ради конспирациии в одежду обычного человека, чтобы беспрепятственно, без слонов, верблюдов и свиты выйти в народ. Вспомнилось, что проступившая на его щеках тёмная щетина лишь добавляла южности.
Что ж, нельзя терять времени. Я быстро набрала папин номер и приложила смартфон к уху.
– Да, Гарсия-Гомес, наконец-то! Что с Любой? Где вы?! – послышался суровый и оттого трудно узнаваемый родной голос.
Я чуть не подпрыгнула на выкрашенной в голубой цвет скамье, вперившись глазами в продольную трещинку, словно туда можно было нырнуть, как в кроличью нору, и оказаться рядом с папой. Дома…
– Папочка, папа, это я, Люба!
– Малышка, девочка моя, – мгновенно смягчился папа, – как ты, Фарушка?! Где ты?!
– Всё хорошо. Мы с Рафаэлем в Биджаре, ждём автобус на Зенджан, потом сразу в Тегеран. Он такой молодец, папа! Один отбил меня у бандитов! Это было так… страшно. Но не сейчас, сейчас всё в порядке! Не волнуйся, папочка.
– Ребёнок, у тебя ничего не болит? Ты цела?
– Да, всё нормально, – соврала я, потирая свободной рукой ноющую скулу. – Па-ап, а ты оказывается подполковник… Почти Штирлиц…
– Ты ведь и так знала, Фарушка, – с явным облегчением рассмеялся папа. – Ты же моя дочь. Ещё в пять лет меня разоружила. Ведь догадывалась же.
– Ну, это другое. Теперь я знаю всё сверхсекретное про тебя, – улыбнулась я в ответ. – Ты разоблачён.
– Ах ты, кукла маленькая, только не разболтай всему миру государственные тайны, – шутливо проворчал папа, и вновь сказал проникновенным, таким родным, просящим голосом: – Ты только береги себя, Фарушка. Помни, твоя безопасность на первом месте. Всё остальное и ноготка твоего не стоит… Обещай мне не геройствовать, малышка!
Вдруг Раф положил руку в карман. И я поспешно шепнула:
– Обещаю. Пока!
Когда в беседку вошли двое высоких парней, перед ними уже снова сидела скромная иранская жена, прячущая задумчивую улыбку под платком. Я лишь вскользь глянула на пришедших и тотчас отвела глаза, отметив в который раз пушистые ресницы и глубокие, уважительные взгляды. А ведь раньше иранцы представлялись мне только агрессивными исламистами, попиравшими права женщин и казнящими инакомыслящих, однако все, кто ни встречался нам сегодня, казались другими – замени современные одежды, и вспомнишь о персидских астрономах, поэтах, математиках. В душе передёрнуло: ну почему нужно было опасаться людей, в лицах которых просвечивало столько добра и интеллигентности?
Раф подал мне руку и увлёк меня прочь. Отойдя подальше, шепнул:
– У нас ещё много времени. Пора устроить шоппинг, – подмигнул мне украдкой: – Давай приоденем тебя и избавим от страшных чужих калош.
– О да-а, – шепнула я, бесёнок во мне добавил: – Гульчатай, наконец, скроет личико.
Раф посмотрел на меня ласково и вздохнул:
– Мне будет его не хватать. Но что поделать, ноблесс оближ3.
– Месье, жё нё манж па сис жур… – шутливо прошелестела я знаменитую фразу побирающегося Кисы Воробьянинова4 в продолжение французских умствований моего любимого дипломата.
Широко улыбаясь, Раф склонился к моему уху.
– Тонна фиников и сладостей пошла не впрок? Это шутка. Впрочем, ты поняла. А знаешь, Любаша, у тебя дар, исключительный дар оптимизма! – и с хитрецой спросил: – Скажи, а я похож на Остапа Бендера?
– Нет, – шепнула я, – у тебя нет должного кашне и штиблетов на босу ногу.
– Если бы не необходимость в конспирации, снял бы носки и шарф бы купил, с фуражкой, честное слово…
– Не надо, ведь и я не мадам Грицацуева, – произнесла тихонько я, а сама мысленно добавила: – Надеюсь. Но похудеть стило бы…
И вдруг телефон в его кармане жалобно пропищал.
– Разрядился? – испугалась я.
Раф кивнул, поджав губы. Снова склонился ко мне:
– Не бойся, это не проблема. Время есть, сейчас всё исправим.
И немного изменив направление, мы свернули к красивой мечети с ажурной мозаикой из бело-голубой плитки и устремляющимися в небо тонкими башенками. Я расширила глаза, увидев в нише длинный ряд розеток и несколько подключённых к сети телефонов, уложенных на бархатной подушечке. Раф спокойно положил рядом с ними свой, развернулся и подхватил меня под локоть.
– Пока сходим в магазин, зарядится.
– А вдруг украдут? – опешила я.
– Исключено, – мотнул он головой, – тут не крадут. В мечети так тем более.
– Совсем? – ахнула я.
– Никому не хочется, чтобы руку отрубили за такую мелочь. Идём. Судя по гугл-картам, во-он там за углом есть магазинчик женской одежды, – показал Раф на улицу с похожими друг на друга белыми постройками.
Я мгновенно представила себя и ряды с одинаково чёрными чадрами и паранджами на вешалках. И Рафа с видом миллионера из «Красотки», рассматривающего, закинув в кресле ногу на ногу, какой мешок мне идёт больше. Я хмыкнула.
Почувствовала вновь тёплое прикосновение ладони к ладони, и смело пошла за Рафом. Всё-таки как мне повезло с ним!
Ну что ж, вольёмся в шоппинг по-ирански как в новое приключение! Вперёд!
1Имеется в виду Обсерватория в городе Мераге, построенная в 1259-м году персидским ученым Насир-Ад-Дином с позволения шаха Хулагу.
2Большое спасибо (фарси)
3Положение обязывает (заимствование от французского – Noblesse oblige)
4Герой книги «12 стульев» Ильфа и Петрова. Со словами: «Господа, я не ел шесть дней» он побирался на курорте, собирая деньги на очередной стул.