Глава 22

Гугл соврал, пришлось побродить по обшарпанным улицам, удаляющимся от автовокзала. Я шёл немного впереди, как полагалось, Кнопка за мной. Не хотелось отпускать её ладошку, но, увы, не многие пары в уездных городах держатся за руки, тем более в довольно радикальном Биджаре, где в память о гибели имама Хуссейна чуть ли не все жители измазываются с ног до головы грязью, демонстрируя глубину своей скорби. Хорошо, что сейчас не апрель…

На дверях магазинчика внутри торгового центра, больше похожего на гипер-ларёк, висела табличка: «Мужчинам входить только с женами». Это хорошо – значит, там Люба сможет выбрать всё: от верхней одежды до нижнего белья. Ведь ей оно наверняка понадобится. Иранским мужчинам на бельё в одиночку глазеть не полагается. Согласно закону, тем самым они нарушают женское право на целомудренность. Хотя в больших городах типа Тегерана или Исфахана с этим давно уже не церемонятся: на базаре можно увидеть молодого перса среди искуственных бюстов и цветастых лифчиков.

– Выбери всё, что тебе нужно, чтобы было тепло и приятно. И вообще всё, что понравится. Но сверху обязательно никаб. И ещё чадру или чодар, как тут говорят, – сказал я Любе. – Никаб, это такая накидка на голову и плечи. Она оставляет открытыми только глаза. А чодар – это широкий чёрный балахон, который надевают поверх всего. Типа мантии.

Кнопка удивлённо взглянула на меня, закусила губу и всё-таки спросила:

– А у нас есть, чем заплатить?

– Да, в выборе можешь ничем себя не ограничивать.

– Я отдам… в Москве, – шепнула она.

Щепетильная. Я лишь махнул рукой. Мне было бы просто приятно, если бы она чувствовала себя комфортно. Красивой она будет, кажется, даже со штанами на голове… А вообще Люба – женщина со вкусом, я видел.

Распахнув пластиковую дверь, Кнопка едва не шарахнулась от выставленных, как пугала в ряд, палок с головами, накрытыми чёрными чадрами. Белые безликие лица в чёрном, пугало размером с семилетнего ребёнка, эдакая семейка призраков, – да, это было зрелище не для слабонервных. Зато дальше на вешалках и полках пестрили платки, платья, свитера, традиционные женские плащики – манто. Совсем по-европейски были вывешены джинсы и тёмные узкие штаны, – не знаю, как они называются, пол Москвы в таких ходят. В углу – полки с обувью. И, конечно, покрывала, никабы цветные и тёмные, похожие на одеяния монахинь чодары и даже паранджи с вуалью из конского волоса. В Тегеране ни одну в такой не видел, только в горной деревушке однажды встретил укутанную в паранджу толстую бабушку. Что было само по себе забавно: пожилым женщинам по закону можно даже голову не покрывать, они ведь уже никого не отвлекут от мыслей об Аллахе!

Но сегодня я был готов притвориться строгим религиозным мужем. Что и говорить, одежда особо верующих в Иране будто специально была выдумана, чтобы скрываться от наблюдателей и полиции. Ещё б на мужчин надеть гангстерские маски, и полное инкогнито обеспечено.

Кнопка с любопытством и энтузиазмом погрузилась во всё это женское безобразие, и я снова отметил, что и тут она была органична. Актриса или гений адаптации?

Да какая разница! – я потёр пальцами колючий подбородок.

Она была настоящей. Какой-то очень настоящей, как ни странно, даже когда врала. Гены?

Я приветственно кивнул двум продавщицам в чёрных хиджабах и опёрся спиной о пластиковый простенок, наблюдая за Кнопкой. Я и не заметил, когда раздражение Кнопкой сменило восхищение. Возможно, в тот момент в машине?

* * *

Я ехал и думал о странностях судьбы. Представилась Таша в подобных обстоятельствах. Точнее, нет, – её я представить на месте Кнопки не мог. А потом вдруг подумал: а нужно ли?

И само собой на ум пришло высказывание Мейстера Экхарта, которое зацепило меня тем, что я с ним не согласился: «Самый важный час – всегда настоящий, самый значительный человек – тот, что стоит перед нами, самое важное дело – любовь».

Однажды я поспорил с двоюродным братом, студентом философского факультета, умником и белобрысым занудой, что великий немецкий святой – не прав. На Старый Новый год, одурев от столов и принудительного веселья, когда утка с яблоками, майонезные салаты, отбивные и колбасы уже стояли поперёк горла, а коньяк и вино, пусть четырежды хорошие, разве что не лились из ушей после всех этих дурацких праздников, мы со Славкой сбегали в Зимний сад у моих родителей в Ярославле, сидели в плетёных креслах с тяжёлыми животами, смотрели сквозь пальмы и лианы на заснеженный берег Волги, на скованную льдами реку, на вереницу светлых монастырей и золотых маковок на той стороне, и дискутировали о чём-нибудь умном. Несмотря на разницу в возрасте, Славка рьяно пытался меня переумничать, а я не уступал. «Не подеритесь», – хихикала мама, проходя мимо.

В общем, я завёлся: «Подумаешь сейчас?! Мало ли сколько есть более важных событий и часов?! А человек передо мной? Ну допустим, это окажется бомж или дворник Джамшут. Что же теперь мне считать его важнее моих друзей, близких, жены? Это абсурд!»

«Ты ничего не понимаешь, а ещё дипломат!» – возражал Славка.

«Понимаю. Это ты цитируешь чушь. Любовь – самое важное дело, – и я заливался саркастическим смехом, подтрунивая над кузеном. – Любовь – это вообще не дело, а, знаешь ли, удовольствие… Видимо, ты ещё не испытал…»

Я был так уверен в себе, а потом вдруг бац, и оказался один. Не стало никакого будущего.

Я вспомнил эту фразу на кладбище, на сорок дней. Взбесился так, что рванул в книжный магазин, скупил все экземпляры с проповедями старца, даже ещё кого-то из философов загрёб в корзину. А потом поехал и сжёг новые книги в рощице нашего района ЗаВолга. Как дикарь. Страницы повырывал в ярости, полил коньяком. Поджигал снова и снова, пока не осталось пепелище. Не полегчало…

Но сегодня было иначе. В той скрипящей иранской колымаге на заднем сиденье я смотрел на Кнопку с её умными глазами, на её улыбку, отражение невероятной силы, на кулачок, сжавшийся не от страха, а от явного протеста. Почувствовал уважение. И вдруг смерть, снова она, проклятая, ощутилась слишком явно, словно мерзкий сгусток тоски и холода, навис над Любой, сейчас живой и очень настоящей. У меня чуть сердце не остановилось.

Нет! – сказал я голодной безглазой и бестелесной твари.

Выдохнул, и она начала рассеиваться. А вместе с ней мысли, установки, возражения – всё рассыпалось в пыль, к ногам. Передо мной осталась просто она – Кнопка. Я словно прозрел. Что бы ни было в моей жизни «до», что бы ни случилось «после», сейчас моё дело – она, моя важность – она. Любовь. Я вдохнул и выдохнул, и взял её за руку.

* * *

Люба суетилась, прикладывала к себе яркие свитерки, иногда оглядывалась на меня. Время ещё было. Чтобы не смущать её, я вышел в лавку напротив. Там снова последовали «танцы с бубном» с плюгавым ювелиром. Подумалось, что для достоверности нам с Любой как супругам не хватало как раз колец. Точнее, моё было на месте. Я его снял и надел на левую руку, как иранцы носят. Склонился над витриной. Речь шла вроде лишь о маскировке, но отчего-то покупать на пальчик Любе дешёвый шлак мне не представилось невозможным. Я завис над стеклом, скрывающим украшения.

Ювелир принялся фонтанировать комплиментами, когда я ткнул в крупный бриллиант на белом золоте. Чёрт, я не знаю, что дальше, но пусть сейчас наше прикрытие будет настоящим. Так правильно.

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. Восточная загадка в облаке чёрной ткани стояла рядом. Открыта лишь светлая кожа, изгиб бровей, ресницы и сами глаза, сияющие задором и хитринкой. Кнопка. По моему телу вдруг пробежало электричество, и захотелось остаться с ней наедине, послать весь мир к чертям и… разгадать её.

Я кивнул Любе, расплатился с ювелиром, потом с девушками в магазине. И уже на улице достал из кармана кольцо. Отчего-то смутился, словно это было по-настоящему, и сказал:

– Вот. Для достоверности. Чтобы никто больше на твою руку не косился.

Поднял её кисть. Тонкие пальчики задрожали. Кнопка опустила ресницы, а у меня пересохло во рту. И я торопливо надел кольцо. Она не отдёрнула руку, замерла, разглядывая перстень и потом одарила таким взглядом, что я забыл, что всё это понарошку. Заволновался ещё сильнее.

– Пойдём, – сказал я. – Скоро автобус.

Мы подошли к углу, чтобы вывернуть на площадь перед вокзалом, я сделал шаг. И схватил Кнопку за руку, резко отдёрнул назад. Отступил сам. Там всё было наводнено военными и полицией. У ниши в мечети, где я оставлял на зарядку смартфон, топтались мужчины в униформе с пачкой мобильных в руках. Среди них наверняка был мой! Военные ходили у автобусов, внутри салонов, полицейские показывали фото пассажирам. Чёрт!

Проглотив холодный ком, я развернулся и увлёк Кнопку за собой. Она мгновенно переключилась и не стала спрашивать. Я чувствовал загривком опасность, как зверь охотников, и проходил улицу за улицей, через базары и торговые ряды. Мысли пульсировали, решение не приходило. Прохлада обжигала кожу – так быстро мы шли, путая следы. Наконец, мы остановились у заколоченного, полуразрушенного дома где-то на другом краю города.

Как они нашли нас? Ах да, звонок! Я нахмурился и взглянул на Кнопку:

– А это твой родной отец?

– Да…

– Отношения у вас нормальные?

– Конечно, почему ты спрашиваешь? Ты не можешь подозревать моего папу!

– Хорошо. Не могу. Тогда кого?

– Может, кто-то любопытный глянул в твой телефон в мечети?

– Нет, я его выключил. Он включается только по отпечатку пальца.

– А тем, с кем ты приехал в Иран, ты не писал о планах?

Писал. Чёрт!

Я запустил пятерню в волосы и отчаянно выругался. Автобусы для нас закрыты, поезда, самолёты тоже. Вокруг пустыня. А тут нас каждая собака через секунду искать будет!

Кнопка моргнула и предложила:

– Продолжим автостоп?

Не говоря ни слова, я поднял руку и тормознул продуктовый фургон. Несколько минут спустя, среди ящиков с минеральной водой и мешков с сахаром, мы выехали из города. Но нет, мы ехали не в Тегеран, на восток, а на юг. В Тегеране нас будут ждать и ловить, как зайцев, расставив сети вокруг посольства и где только возможно.

– Куда мы? – шепнула Кнопка.

– По историческим местам, – ответил ей я, уже придя в себя. – У меня есть план. Теперь мы сами по себе. Главное – твоя безопасность.

Она несмело улыбнулась.

– Ты говоришь прям, как папа.

Мне всё равно, кто что говорит.

Моё дело – она, Любовь, и хрена с два я его провалю снова.

* * *

Мы тряслись в пыльном фургоне уже второй час. Каждый раз поднимая глаза, я встречалась взглядом с Рафом. То огненным, то задумчивым. И во мне всё вспыхивало и оживало, говорило без слов и пело. Его кольцо на пальце жгло мне руку.

Не настоящее! – сжималось сердце, и тут же теплело: – А вдруг…

Тонкая перегородка с кабиной не позволяла заговорить – нам непринуждённая беседа шофёра и экспедитора была слышна превоходно, выдать себя мы не могли. Высадившись в центре деревни, название которой так и осталось для меня загадкой, мы пересели на новую попутку. Раф что-то спросил у водителя, и у нас в руках оказался атлас дорог. Жаль, всё снова на фарси.

Километры пустыни и всё более жаркого солнца уносились под колёсами то одной машины, то другой: мини-автобуса с ржавым кузовом над колёсами, серебристого Саманда1 со всеми удобствами, невесть откуда взявшейся тут жёлтой Газели. Мимо нас проплывали скалы, пустынные равнины, деревни с одинаковыми домами: либо кирпичными, либо мазаными – бежевыми, белыми с красноватыми крышами, желтоватыми или почти рыжими – видимо, в зависимости от глины, что была поблизости. Редкие вкрапления скучной, зимней зелени несказанно радовали глаз. Проехав мимо наскальных барельефов, изображающих грозных воинов и коня, мы обогнули раскопки и большой древний город, похожий на восставший из глины и песка мираж. А реальный город – Хамадан, как поняла я из речи мужчин, – оставили слева и умчались прочь с оживлённой трассы на очередную ухабистую, местами почти колею.

Мой слух постепенно привыкал к певучему языку персов, интонационно напоминающему французский. Интуитивно я уже различала кроме приветственного «Салам», частые «бaле» – да и «на» – нет.

– Эсме ман Рауф Гаянди, – повторял мой дипломат, представляясь. – Хошьбатам.

И я попробовала так же, но тихо, скромно:

– Эсме ман Лейла Гаянди. Хошьбатам.

Ничего не заподозрили, заулыбались.

Ура! Учусь! Эдак я на фарси заговорю, если при голове останусь…

Красивые и не очень, одетые хорошо и абы как, все наши попутчики были разговорчивы и любопытны. Так что Рафу пришлось отдуваться за двоих. А мне молчать сам Аллах велел – у меня рот никабом закрыт.

Удивительно, что ровно половина отказалась от предложенных денег. Хороший народ, иранцы! А вот правительство мне, кажется, вознамерилось во что бы то ни стало скрутить шею… Брр… Но почему?! Неужто я в прошлых жизнях нагрешила?

* * *

Наконец, солнце, устав вместе с нами, начало клониться к западу. На дребезжащей Газели мы въехали в город шумный и суетливый – Эрак. С большими транспортными развязками и чистыми дорогами, он расположился между невысокими горами и отличался от всего виденного ранее обилием деревьев и ухоженных аллей. Мы высадились у очередного базара. Невысокие дома по обе стороны широкой улицы и слишком много неба. Я показалась себе крошечной. Внутренне сжалась, увидев полицейских. Но, к счастью, моя чёрная накидка не вызвала ни у кого интереса, я была просто одна из множества других женщин, пусть и не настолько укутанных. А Рафа, похоже, никто не искал. Интересно…

Опуская ресницы долу, я подумала, что мне всегда нравилось выделяться, цеплять взгляды и сыпать улыбками, а тут я превратилась в тень и была рада этому. Надо же, как всё меняется от места и обстоятельств! Сейчас любое внимание таило в себе опасность и вызывало холодок по спине. Так что уж лучше нет, спасибо. Я как-нибудь низёхонько-низёхонько проплыву, проползу, простелюсь, поближе к асфальту. Змейкой.

Раф же действительно имел какой-то план, спросил у одного, другого. Повёл меня уверенно, и вскоре мы очутились в довольно невзрачном месте. Здесь тоже шла торговля всякой всячиной, но это был не один из щедрых на новые товары «базари», а скорее аналог блошиного рынка. Раф буркнул мне:

– Не отставай.

Я так мчалась за ним, как на лыжах. Запахи тут стояли не очень, но вот от долетевшего откуда-то аромата шаурмы мой желудок взгрустнул. Но Раф искал не утеху для моего живота, а телефон с рук, вместе с иранской симкой. Заполучив его, мы вновь в темпе марша отправились по улицам и переулкам, пока не наткнулись на безлюдный сквер.

Тут Раф поспешно набрал номер и поднёс трубку к уху.

– Привет, мам, это я, Раф.

Я замерла, понимая, что слушать не хорошо, но ведь любопытно же! Удивительно, что у моего героя есть мама, и то, что его лицо, оставаясь серьёзным, утратило вмиг хищные черты. Моё сердце стало ещё мягче, пытаясь представить его маленьким. Жаль, но его маму я совсем не помнила…

– Мам, прости за внезапность, но это действительно срочно, – проговорил Раф. – И важно. Езжай сейчас же в мою квартиру на Пречистенке. Ключ у тебя есть. В кабинете в моём столе, в центральном ящике лежит записная книжка. Коричневая. Обложка из крокодильей кожи. Открой её на букве «И» и тотчас звони мне. На этот номер. Нет, объяснять некогда. Но это жизненно важно. Ты знаешь, я по пустякам не звоню. Да, спасибо! Жду.

Он отбил звонок. Пользуясь отсутствием лишних ушей, я склонила голову:

– Не звонишь маме по пустякам?

Он изумлённо взглянул на меня.

– Нет.

– А я звоню, – мою улыбку скрыл никаб.

Он неловко пожал плечами. Зря я лезу. Ведь всё равно ясно, что мама – самый важный человек, если Раф звонил ей сейчас. Захотелось разбавить чем-то мою реплику, и я добавила:

– Просто я соскучилась по моей.

– Тебе звонить я не дам, – предупредил он строго. – Уже позвонила папе… Вернёшься, тогда и поговорите. Для начала надо вернуться.

Ну вот, теперь я и знаю, что квартира на Пречистенке и правда его. Где же он был тем утром? Возможно, открой он мне тогда, ничего бы этого не случилось. Хотя… не случилось бы и поцелуя, и взглядов, и его тепла, а осталось бы лишь неловкое моё извинение и «прощайте, Рафаэль». О, нет… Сердце дрогнуло. Я взглянула Рафу в глаза, надеясь никогда больше не вспоминать про обидное «бомж», и сказала:

– Спасибо тебе, Рафаэль! Я даже не знаю, что бы я, и как… Тут. Без тебя.

– Но я тут. И зачем об этом говорить, – ответил Раф чересчур серьёзно. Видимо, смутился.

Мой скромный герой!

Буркнул:

– Идём. Впереди ещё три часа дороги.

– А куда мы едем? – Мне так не хотелось снова превращаться в молчаливую рыбу, ведь уже язык к нёбу прилип, а дорожной пылью пропиталась одежда.

– В Исфахан.

– Что там?

– Там нас никто не ждёт, – таинственно ответил он. – И это хорошо.

– Да уж, – хмыкнула я, – на наш след выйти трудно. Мы с тобой напетляли по пустыням, как два солёных зайца.

– Почему солёных? – моргнул Раф.

– У огородного сторожа хорошо ружьё было заряжено… солью. Для ускорения.

Раф хмыкнул в ответ и не удержался:

– Вообще-то говорят «смолёных».

– Ну, это те, у кого соль кончилась, – подмигнула я ему. – От зависти.

– Ох, Люба, тебе бы в КВН… – Раф подошёл к дороге и поднял руку, а затем прибавил: – Но за неимением КВНов, сейчас только в такси.

Веселенько-жёлтый рыдван с шашечками с визгом тормознул перед нами.

* * *

Почти четыре часа дороги, и мы достигли Исфахана. Новый город удивил меня огнями, размахом, ненормальным движением и камикадзе-пешеходами, а ещё осиянными подсветкой, торжественными мечетями и красивой архитектурой зданий, особенно в центре. А затем широким озером, над которым светилась вереница арочных окошек в невероятно длинной галерее с парой башенок посредине. Синяя вода отражала огни и была такого же цвета, как небесная высь. Казалось, волшебный поезд из света завис между небом и землёй. Потрясающе красиво! Но потом выяснилось, что перед нами раскинулось не озеро, а река. И всё это чудо из света и камня – мост для пешеходов. Дух захватило. Как же парадоксально было чувствовать страх быть пойманной в большом городе и восхищаться его видами! Но с некоторых пор парадокс – мой лучший друг!

Второй сюрприз, который приготовил для меня Исфахан, был спрятан за высокими тёмными воротами с двумя бронзовыми ручками – кольцом и палочкой.

– Они специально разные: для мужчин и для женщин, – пояснил Раф, оставив таксиста поодаль. – Чтобы хозяйка знала, надевать платок или нет.

И воспользовался палочкой.

– Занятно! А куда мы пришли? – шёпотом поинтересовалась я, предчувствуя приключение.

– О, тебе здесь понравится, – загадочно улыбнулся Раф. – Заодно и отдохнёшь с дороги. Пока я отлучусь.

– А… я не хочу одна… А ты куда?

– По делам. Туда, куда нам надо, мы не сможем попасть в таком виде, – с видом искусителя сообщил Раф, окинул наши фигуры быстрым взглядом: – Там дервишей не принимают. Нужно подготовиться.

Не успела я допросить его с пристрастием, как деревянные ворота распахнулись, и перед нами под светом изящного фонаря появилась очень красивая женщина с высветленными волосами, одетая совершенно по-европейски – в пиджаке и брюках, с масской украшений и лёгким, элегантно наброшенным шарфом на затылке. Я растерялась: это точно Иран или портал в другой мир?

Раф вежливо поприветствовал её на фарси, что-то быстро проговорил, как старой закомой. Та, улыбаясь, ответила. Посмотрела преданно, расцвела ещё краше и сделав приглашающий жест, что-то певуче сказала Рафу. Ничего не понимаю! Я точно возьмусь учить фарси!

Затем, подталкивая меня к хозяйке, Раф добавил, не таясь, по-русски:

– Люба, ни в чём себе не отказывай. О деньгах не думай и даже не спрашивай. Местным дамам можешь довериться полностью. Они – лучшие в Исфахане.

– Раф, а… но…

– Никаких «но» не принимается. Ты должна выглядеть на все сто, точнее на тысячу, когда я вернусь. Считай свою красоту делом государственной важности.

Я лишилась дара речи. А он улыбнулся:

– Не волнуйся, тут безопасно, и все говорят на хорошем английском. Это иранский салон красоты для женщин и подпольный бутик в одном флаконе. Наслаждайся.

Я моргнула. А он кивнул встретившей нас красавице, улыбнулся, красивый, как демон, и закрыл за моей спиной дверь. Снаружи. Э-э…

1Иранская марка машины