Глава 25

Раф сел рядом со мной в авто, дал распоряжения водителю. И вновь замелькал за окнами праднично-огоньковый Исфахан. Я уже смирилась со всем, что происходит, и даже с нелюбовью, но Раф вдруг забрал мою руку себе. Без слов и разрешений, взял и не отпустил. Как тогда, в колымаге, везущей нас в Биджар. Раф то проводил вдруг пальцем по моей ладони, будто случайно, то касался мягко, так что у меня мурашки пробегали по всему телу. Во мне заискрилась надежда – это было что угодно, но не равнодушие! Я всматривалась в Рафаэля, а он смотрел вперёд. Задумчивый, сосредоточенный, и только тепло его руки, лёгкое касание пальцев говорило, что он здесь, со мной. Но зато как говорило!

Когда наш автомобиль пополз в гору по живописно обложенной камненной стенкой улице, Раф отвлёкся от дороги и сказал:

– Здесь мы будем просто мы, почти мы: я – Рафаэль Гарсия-Гомес, дипломат, но не бывший и здесь в отпуске; ты – моя жена. У нас с тобой медовый месяц, мы путешествуем. Завтра мы должны лететь в Дубай.

– В Дубай? – поразилась я. – Ладно.

– Да. Вся семья Фариз хорошо и с удовольствием говорит на английском, но сын немного знает русский. При нём нельзя сказать лишнего.

– А как я должна себя вести?

– Просто будь собой, – улыбнулся Раф. – Мы странные русские, носители ценной экзотики в полузакрытой стране. А они – богачи, стремящиеся выглядеть европейцами по мере возможности, с другой стороны пытающиеся доказать, что в Иране всё самое лучшее.

– Понятно. А что за приём? Расскажи хоть немного…

– Просто дружеский ужин. Нас пригласили мои старые знакомые.

– От ужина я бы не отказалась…

Тем временем мы проехали живописный парк с деревьями, не утратившими свою листву, несмотря на зиму, и автомобиль свернул на дорожку, ведущую к удивительному белому зданию на возвышении, с двумя воздушными белыми башенками по бокам и арочным фасадом по центру, украшенным кремово-золотой мозаикой и стремящимися ввысь окнами. В подсветке внешних ламп дом переливался светом, словно материализовавшийся из сказки дворец. Я ахнула:

– Боже, какой красивый музей!

Но автомобиль направился прямо на него, перед нами начали медленно открываться кованые автоматические ворота, и Раф небрежно ответил:

– Это не музей. Это дом Фаризов. Мы приехали.

Мне ничего не оставалось, как выдохнуть своё изумление шуткой:

– Впечатляюще. Ну значит, там наверняка должны быть джинны, танцовщицы из гарема и ковёр-самолёт.

– На последний я как раз и надеюсь, – бросил Раф и выскользнул из салона.

Забрал с переднего сиденья коробку и подал по обыкновению мне руку. Я, кажется, начинаю привыкать к такому обходительному обращению. Так недолго и принцессой себя почувствовать, пусть и гонимой. Изгнали же иранцы в семидесятых собственного шаха и царицу вместе с ним…

* * *

Широкую парадную лестницу окаймляли стриженные аккуратными пирамидами кусты, шары самшита и каменные вазоны. Немолодой слуга в красном сюртуке с золотыми позументами, чёрных брюках и белых перчатках, которому не хватало разве что фески или тюрбана с пером, чтобы выглядеть ещё более экзотично, распахнул дворцовые двери. Перед нами открылся холл, которому позавидовали бы пятизвёздочные отели, а Гарун-аль-Рашид не побрезговал бы. Мраморный пол, выложенный орнаментом персидского ковра, стены, отороченные плетёными золотыми плинтусами… Сверкающая полированным камнем лестница с перилами из бронзы выглядела настоящим шедевром художественной ковки. За ней, справа, были расставлены вдоль стен кожаные диваны цвета слоновой кости и вишнёвой пенки, перед ними пара затейливых столиков из чёрного дерева с инкрустацией из перламутра. Однако всё внимание вошедших привлекал массивный многоярусный фонтан, нижняя часть которого была усажена самыми причудливыми суккулентами, а верхняя представляла собой широкую вазу на высокой ножке, из которой плескалась бодрыми струями вода в центральный бассейн. Пальмы в чёрных гранитных кадках у дверей и окон, как часовые, слева в трёх шоколадных с золотом нишах громоздкие арабские вазы с покрытыми лаком кручёными тонкими ветвями неизвестных мне деревьев. Люстра, достойная Большого театра, свисала с десятиметрового потолка, освещая всё это по-восточному вычурное и давящее великолепие. Пространство было настолько огромным, что по залу вполне можно было пускать мини-вертолёты, не боясь, что они столкнутся друг с другом. У меня перехватило дыхание. Ехидный гном в голове констатировал: «Бомж, да? А вот такие у бомжей друзья. Вам, не-бомжам-предпринимателям и не снилось». Это да…

– Доктор Фариз вас ожидает, – сказал по-английски швейцар.

И одновременно с этим на лестницу со второго этажа выскочил черноволосый мужчина лет сорока. Был он крепко, немного непропорционально сложен, среднего роста, с крупным, залихватским носом, с аккуратными усами, в светском тёмном костюме и до неприличия блестящих чёрных лаковых туфлях.

– О, мой друг, Рафаэль! – вскричал он громко и пустился безо всяких обиняков живо сбегать к нам навстречу. – Хвала Аллаху, ты нашёл дорогу к моему дому!

– Как я мог, приехав в Исфахан, не навестить моего хорошего друга? – улыбнулся Раф, и я поняла, что он немного кривит душой. Сама этому удивилась: всего несколько дней рядом, а я уже улавливаю в нём такие нюансы. Я просто чувствую! Не знаю как: седьмым или шестым чувством…

Несколько мгновений, и хозяин дворца подскочил к нам, и последовали такие жаркие объятия, что я испугалась, не сломает ли доктор Фариз моему любимому рёбра.

– И всё-таки ты нехороший человек, Рафаэль, я был в Москве прошлым летом, не нашёл тебя! Ты пропал, как под землю!

– Прости, почтенный друг, дела, – развёл руками Раф. Наконец, освобождённый от объятий иранского богатыря с чуть подёрнутыми сединой висками он повернулся ко мне. – Но вот я здесь, дорогой доктор Мехди. И не один. Позволь представить… – взгляд на меня, серьёзный, глубокий и совсем не лживый, – моя жена, Люба, Любовь Гарсия-Гомес.

От этого сочетания имён мурашки вновь побежали по моей коже, и отчаянно захотелось, чтобы всё это не было лишь игрой. Мои пальцы скользнули в карман, и от волнения сдавили болтик на нитке – тот самый. Странно, но сделанный из невозможного в самых невозможных обстоятельствах он дарил мне уверенность. Я немного расслабилась, и улыбка сама собой расплылась на моём лице.

Иранец поприветствовал меня и сказал Рафу:

– Мой дорогой друг, я рад, что ты разыскал для своей сокровищницы такую чудесную чёрную жемчужину! Аллах велик и щедр!

– Благодарю вас, доктор Фариз! – сказала я. – Большая честь для меня познакомиться с вами лично.

Из высоченных дверей на первом этаже вышли две женщины: девочка лет семнадцати и вторая постарше, видимо супруга господина Фариза. Обе они выглядели совершенно по-европейски: на девочке современное платье, едва прикрывающее колени, совсем открытые руки, украшенные стильными браслетами, на ногах шпильки, модная укладка на высветленных волосах и ни намёка на платок. Старшая была одета в бирюзовый брючный костюм с массивным украшением на груди в виде золотых звёзд, усыпанных бриллиантами. Кажется, настоящими… Она напоминала Софи Лорен подчёркнутой женственностью фигуры, большим ртом и точёными чертами лица. Синеглазая, темноволосая и светлокожая, она плыла на высоченных шпильках и была не похожа на иранок, которых мне довелось видеть за этот долгий день путешествия. Это была истинная леди, знающая толк в драгоценностях и моде.

Я мысленно поблагодарила Рафа за поход в подпольный бутик, восхитившись его предусмотрительностью. Боюсь, иначе меня бы и в кухню не пустили к прислуге. Я кожей ощутила недостаток драгоценностей на себе, но решила списать его на собственную российскую экзотичность.

– Называйте меня просто доктор Мехди. И вы можете снять платок, Люба, – сказал мне хозяин с широкой улыбкой. – Буду рад, если вы почувствуете себя в моём доме, как дома. Я имею в виду, в России. Никаких лишних правил.

– Спасибо.

Расписной платок с принтами от Роберто Кавалли скользнул мне на плечи.

С гостеприимными улыбками обе женщины подошли к нам. Раф галантно поприветствовал их и вновь сказал это, взяв меня под руку:

– Госпожа Фарах и мисс Сорайя, позвольте представить вам с большой радостью мою жену, миссис Любовь Гарсия-Гомес, Любу. – И вдруг взглянул на меня с такой неподдельной любовью и даже гордостью, что я ответила ему тем же, вмиг позабыв о приличиях и этикете.

Дворец, прекраснодушные иранцы, всё это было замечательно, но как же хотелось остаться с Рафом вдвоём. Особенно, когда он так смотрит!

Госпожа Фарах протянула мне руку с достоинством королевы. Юная Сорайя же воскликнула с детской непосредственностью:

– Добро пожаловать, леди, мистер Рафаэль! У нас тысячу лет не было интересных гостей! Одни и те же лица, и тут такой сюрприз! Ах, господин Рафаэль, вы совсем позабыли нас! А какой у вас чудесный нос, миссис Люба!

– Да, маленькая мисс, зато вы совершенно изменились за эти четыре года, – улынулся мягко Раф. – Я вас помню ребёнком, а теперь вы уже невеста.

– О нет, я ещё не хочу замуж! – кокетливо засмеялась девушка. – Сначала закончу Гарвард.

– Одно другому не помеха, – весело заметил доктор Мехди и вновь приобнял Рафа. – Честное слово, я заждался тебя, друг мой!

– Надеюсь, мы не позволили себе опоздать? – произнёс Раф.

– Сегодня нет, но четыре года мне совершенно тебя не хватало! – сообщил доктор Мехди.

– О, это взаимно, – кивнул Раф. – Но увы, обстоятельства…

– Я надавлю на дядюшку, а тот через нашего дипломата на ваш бюрократический МИД, чтобы они снова прислали тебя сюда, иначе сорву вам весь международный импорт-экспорт, – без тени шутки заявил доктор Мехди. – Я скучал по нашим поединкам, Рафаэль! Надеюсь, мы повторим сегодня… Но идёмте же, друзья! Черпнём как можно слаще и щедрее из минут, дарованных нам временем!

Да он философ! Интересно, о каких поединках идёт речь? – задумалась я.

* * *

Нельзя сказать, что я нигде не бывала, наоборот. За последние годы съездила и в Израиль, и в Париж, в Праге два раза была. Это если корпоративы в Тунисе или Барселоне не считать. Но и Риц, и Хаятт, и прочие отели международного класса оставались лишь отелями, а умопомрачительный дворец семьи Фариз, в котором хотелось надеть бахиллы, чтобы не царапать блистательный пол, как в Эрмитаже, был жилым. Роскошные залы с мебелью в стиле барокко, шёлковые ковры истинной Персии, золочёные, хотя возможно и золотые вазы, мозаичные камины, встроенный в пол гостиной голубой бассейн со статуэтками, изображающими птиц и животных и даже прекрасных нимф. Рояль на возвышении, пятиметровые окна с тяжёлыми портьерами, зеркала, картины, гобелены в массивных рамах, – всё вокруг дышало роскошью и кричащим донельзя богатством. Однако пробежавший мимо нас ребёнок лет пяти с мячиком, как оказалось, внук от старшего сына, и бурчащая няня, бегущая за ним, и брошенная книга на диване стоимостью в автомобиль, и погремушка, забытая в кресле, всё это красноречиво говорило о том, что здесь просто живут. И именно этот факт захватывал дух своей нереальностью. Улыбаясь и вежливо отвечая на вопросы, я пыталась представить себя, встающей утром с постели, чистящей зубы и спускащейся в пижаме… в столовую, где в углу явно было оставлено место для оркестра. А чего стоил длинный стол с закруглёнными углами с претенциозными часовыми-стульями вокруг, с сиденьями, обитыми лиловым бархатом. Могла бы я сидеть с ногами и ноутбуком вон на той кушетке на громоздких львиных лапах с позолоченными когтями? Вряд ли. Хотя…

В столовой нас ожидали ещё две женщины разных возрастов и трое мужчин. Нас представили, но масса витиеватых и чуждых слуху имён быстро вылетела из моей головы. Я лишь поняла, что все присутствующие состояли в тех или иных родственных связях. Помимо раскидистой, словно гроздья винограда, восточной куртуазности я сразу почувствовала на себе пристальное внимание со стороны мужчин. Всем своим видом они выдавали в себе власть придержащих, в крайнем случае, дельцов широких масштабов, привыкших мерить жизнь деньгами. Вспомнились большие боссы из Штатов, что приезжали к нам на митинг в Тримм-Тиль-Бан. Те же доллары в зрачках…

Несмотря на ничего не значащий светский разговор, я почувствовала себя некомфортно: меня оценивали, присматривались, словно к скаковой лошади перед скачками; со знанием дела, сдержанно, будто думали, стоит ли ставить на меня деньги. Я вспомнила слова Рафа об этикете. Как бы не опростоволоситься? Впрочем, он сказал мне быть собой. А я могу быть разной, так что буду меняться по обстоятельствам. Сейчас те диктовали мне не выделяться. И я примкнула к женщинам, с готовностью удовлетворяя ответами интересы дам.

– О да, у нас в Москве сейчас холодно, очень, минус двадцать. Да, выживаем, машины заводятся… Привыкли. Иран мне очень понравился, великолепная природа, памятники старины, самобытная культура, замечательные люди… Исфахан прекрасен!

И так далее. Хорошее говорить всегда приятно, особенно, если лишь его от тебя и хотят услышать.

Я мельком взглянула на Рафа. Он вёл себя непринуждённо и с таким достоинством, словно тоже учился в Гарварде, а не в нашей Ярославской школе, и в Букингемский дворец дверь ногой открывал… Я почувствовала за него гордость, и окрылённая ею, ответила на вопрос Сорайи тоже не без удовлетворения собой:

– Да, я работаю. В России у меня свой бизнес. Я занимаюсь молочной продукцией.

– О, как интересно! Мистер Рафаэль не против вашего дела? – глаза девушки загорелись, словно я говорила о чём-то необычном.

– Нет, он даже готов мне помогать по мере сил, – почти не соврала я, вспоминая свои самые лучшие на свете сырки. Жаль, если мой бизнес прогорит… Хотя вдруг нам удастся поскорее вернуться в Москву и вырулить? Я добавила: – Я выпускаю очень вкусные творожные сырки. Очень бы хотелось вас угостить, жаль, что товар скоропортящийся, довезти не удалось…

– А у нас такого продукта нет. Разве нельзя его отправить холодильником, в контейнере? – любопытствовала Сорайя. – Я мечтаю о бизнесе, а муж моей подруги тоже занимается продуктами. Но папа считает, что сначала я должна выйти замуж…

Ой, что если?! Дерзкую мысль о развитии бизнеса на Ближнем Востоке в моей голове тотчас прервал набат внутреннего голоса, напомнивший о преследовании и об иранских спецслужбах. А жаль, было бы прикольно «Творожным солнышком» иранцев угостить! Я отметила, что за сегодняшний длинный день в моей голове само собой произошло разделение на жителей этой страны, во всех отношениях приятных людей, и контрразведку, полицию, военных, как отдельную злобную силу, которая хочет меня поймать и… повесить. Нет, лучше не думать об этом! Замороженная от страха статуя ничем не поможет Рафаэлю и его плану, каким бы он ни был. Улыбаемся и машем…

Сорайя изъявила желание сыграть перед ужином нам на рояле.

Вдруг швейцар объявил:

– Подковник Фарух Боньяди!

Двери распахнулись, и в гостиную вошёл высокий суровый человек в военной форме.

Моё сердце подпрыгнуло и сжалось. О Боже, кто это? Зачем он здесь? Вдруг нас выдали? Или отследили по камерам? Где моя паранджа?!

Я покрылась холодным потом и повернулась к Сорайе так, чтобы военный не видел моего лица. С трудом выдавила улыбку:

– Сорайя, милая, сыграйте же! Обожаю рояли, пианино и даже клавесин! Я прошу вас!

* * *

Вслед за полковником в гостиную залу вошли ещё двое молодых офицеров, вызвав у меня приступ паники.

«Я – актриса, я прекрасная актриса! Я всё смогу! Это Раф сказал, значит, так оно и есть!» – твердила я себе, всё глубже прячась за бронь вежливой улыбки. За ней, как за потайной дверью в библиотеке, Я настоящая, испуганная до дрожи, летела кверх тормашками вглубь тёмного колодца и готова была кричать от ужаса. Но упав на мягкое, словно из мха, дно, задержалась, вздохнула и выглянула будто в перископ из маски. Жить захотелось, дышать полной грудью, наполнить её воздухом аж до боли под рёбрами! Мир вокруг мгновенно стал ярче, словно ещё немного – он вспыхнет, погаснет, и всё… Моя голова закружилась.

Ничего не подозревающая Сорайя повела нас к лоснящемуся в свете люстр полированному роялю, застывшему, словно ворон с поднятым крылом, в другом краю гостиной. Несмотря на то, что в этом «просвещённом» доме не было разделения на мужскую половину и женскую, дела представительниц слабого пола, к счастью, мужчин не интересовали. Более того, в гостиной непомерных размеров, где можно было бы устраивать балы и гонять на велосипедах, сама собой возникла невидимая стена между мужчинами и их серьёзными разговорами и женщинами с их толками «ни о чём».

Военные направились не ко мне, а в противоположную сторону.

Спиной ощущая опасность, я слепо шла за дочерью хозяина дома, теперь расколовшись надвое и думая лишь об одном: а Раф? Они знают его в лицо? Знают, что он связан со мной? В висках стучало, ладони увлажнились. Я сунула руку в карман, нащупала свой жалкий болтик. Разве это оружие? Но сжала его в пальцах, молясь, как безумная.

Сорайя открыла крышку над клавишами. Женщины расселись на кресла и стулья возле рояля. Я тоже. Полубоком, чтобы видеть, что происходит в другом краю гостиной. И вдруг военные окружили Рафа. Я напрягла слух, скосила глаза до рези. Раф сдержанно улыбнулся, что-то сказал. До меня долетели неизвестные фразы на фарси! Чёртов язык! Чёртова я – ничего не понимаю! Бёдра искололись иголочками – хотелось вскочить, несмотря на жгучее желание жить, броситься туда, заслонить Рафаэля собой, крикнуть: «Я! Вам нужна я! Забирайте!» Но вдруг я так его подставлю?! Вдруг только моё лицо есть у контрразведки?!

Моя душа заметалась, как птица по клетке.

Сорайя заиграла Рахманинова, видимо желая покорить российскую гостью. Но всё моё внимание было возле Рафа, я едва слышала звуки рояля и умирала от тревоги. И вдруг хозяин дома и военные куда-то повели Рафа. Он не сопротивлялся, шёл спокойно, словно по собственной воле. Помедлив, другие гости направились за ними с выражением нездорового любопытства на лицах. Чуть повернув голову у выхода из гостиной, Раф взглянул на меня, расправил плечи, медленно опустил ресницы, словно призывая не волноваться, улыбнулся. Но как же?! Я вцепилась пальцами в подлокотник и спросила у госпожи Фарах, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик:

– Куда они пошли?! Куда они повели Рафаэля?!

Та рассмеялась в ответ на моё напряжение:

– Ах, узнаю новобрачных! Это так мило! Боитесь, что вашего мужа похитят? Не волнуйтесь, милая ханум Люба, у мужчин всегда есть свои вопросы, которые они считают важнее наших с вами. Даже у таких влюблённых, как господин Гарсия-Гомес. Я наблюдаю за вами, его глаза постоянно касаются вас, дорогая. Это очаровательно!

Влюблён ли Раф в меня или нет, волновало меня теперь меньше всего, и я мотнула головой:

– Но…

Сорайя прервала игру, расстроенно перебив меня:

– Вы не слушаете! И мистер Рафаэль тоже… Наверняка они опять ушли в спортивный зал.

Я глотнула воздуха.

– Зачем в спортивный зал?

– Драться, – сказала, надув губки, Сорайя.

Я подумала, что ослышалась.

– Как драться?! Ваш отец?! А господа офицеры?

– Туда же. Папа и господин Боньяди – ярые поклонники Зурхане, а мистер Рафаэль пытается победить их с помощью своих восточных единоборств. Устраивают бои без правил. Разобьют друг другу лица и тем счастливы.

– Сорайя! – оборвала её госпожа Фарах. – Не должно говорить без уважения об отце и тем более о госте!

– Прости, мама, – потупилась девочка, – простите, миссис Люба.

– Зурхане? – моргнула я, увязнув в новом витке сюрреализма.

– Это традиционная иранская борьба, ей тысячи лет, – недовольно, словно дважды два двоечнику, пояснила пожилая женщина, так и не снявшая платок. Кажется, её звали ханум Садаф… – Ещё воины великого царя Дария копили силу с помощью этого вида спорта. На Исламских играх всегда проходят соревнования по Зурхане. Неужели вы не слышали?!

– Нет, простите… – Я совершенно растерялась. Я и об Исламских играх ничего не слышала… Надо же, живём на одной планете, а эффект, будто попала в параллельный мир – столько иных понятий, правил, реалий!

Сорайя подскочила со стула перед роялем.

– Тогда вам непременно надо посмотреть! Это круто! Но зрелище не для слабонервных!

– А как же ваша игра? Рахманинов? – пробормотала я из вежливости, на самом деле всей душой стремясь за Рафом.

– Да, Сорайя, будь любезна, закончи то, что начала, – сказала строго госпожа Фарах и улыбнулась мне: – Простите манеры моей дочери. Боюсь, переходный возраст придал ей излишней импульсивности.

Я кивнула, обвела языком по пересохшему нёбу и всё-таки спросила:

– А вы уверены, что они пошли тренироваться, а не куда-либо ещё?

– О, конечно! Не устраивать же поединок на полный желудок после ужина, – церемонно склонила голову госпожа Фарах. – Доктор Мехди, мой супруг, с таким нетерпением ждал прихода господина Гарсия-Гомеса! Уже более двух часов после того, как вы позвонили, только об этом и говорил. Уверена, мистер Боньяди тоже. Мехди сразу его тоже пригласил на ужин. Они часто устраивают совместные спарринги. В этом есть, конечно, некоторое мальчишество, но что поделать, мужчины… – снисходительно улыбнулась восточная «королева».

– Я бы хотела посмотреть. Я действительно никогда не видела, – заметила я, постепенно отпуская натянутые до предела нервы и ещё не окончательно поверив в то, что опасность оказалась ложной.

– Женщинам не подобает смотреть на мужские состязания, – пробурчала ханум Садаф.

– Полно вам, тётушка, – ответила госпожа Фарах, – в этом нет ничего предосудительного! Тем более для нашей иностранной гостьи. Но сейчас наши бойцы всё равно переодеваются и разминаются. Мы успеем дослушать Рахманинова. Играй, Сорайя!

Слуга поднёс на серебряном подносе с ажурными краями бокалы с чем-то оранжево-пенным.

– Угощайтесь, миссис Люба, – сказала хозяйка дома. – Это традиционный иранский напиток. По-вашему, коктейль, свежевыжатый морковный сок с шариком шафранного мороженого.

– Благодарю, – пробормотала я и послушно взяла бокал на тонкой ножке, машинально отхлебнула и улыбнулась: – Правда, вкусно. А можно ещё один вопрос – удовлетворить любопытство: господин Боньяди служит в каких войсках?

– В Корпусе Стражей Исламской революции! Это как ваше ФБР, или как оно у вас в России называется? – радостно воскликнула Сорайя, вновь повергнув меня в шок.

– ФСБ… – промямлила я, и сразу как-то очень сильно заломило в шее.

Боже мой, ведь мой любимый просто увёл их подальше от меня. Но я упорно продолжаю лезть в петлю. Не фигурально. А Раф ради меня играет с огнём. Нет, идти смотреть на бой никак нельзя. А как отказаться, ведь сама напросилась. Потом ещё будет ужин, совместный. Что делать?! Может, в обморок упасть и не приходить в себя, пока всё не кончится?…