Глава 26

Сорайя играла хорошо, но мало, а я, успев надышаться, решила тянуть время.

– Великолепно, завораживающе! – сказала я, вознамерившись не вставать с занятого стула как можно дольше.

– Вам правда нравится? – обрадовалась девочка.

– Да, а вы умеете играть что-нибудь ещё? Я бы с удовольствием послушала.

– Но поединок… – начала было Сорайя.

Госпожа Фарах перебила её:

– Желание гостя – всегда закон! Разве ты забыла, дочка? – и уже мягче: – Ты ведь и сама хотела продемонстрировать нам свои таланты, так дерзай, Сорайя.

И девочка, закусив губу, задумалась, накрутила на палец светлую прядь:

– Что вам ещё сыграть, миссис Люба?

– Что угодно, так приятно слушать живой звук фортепиано! Кстати, ваш рояль звучит лучше, чем в Московской консерватории!

– Мы заказывали его в Лондоне, – довольная похвалой, сообщила госпожа Фарах.

Я мысленно вручила себе медаль почётного ордена льстецов и подумала, что при любом шахе, визире и султане всегда имелись придворные напеватели в уши. Видимо, восточные люди падки на лесть, она для них так же естественна и приятна, как цветистые приветствия и преданность закону о щедром гостеприимстве. И это действительно оказалось так. Сорайя играла, я хвалила, приплетая к комплиментам всё, что нам говорили на «Теории музыки» в музыкальной школе, которую я бросила, когда пропал папа. Госпожа Фарах одаривала меня в обмен на любезности всё более и более искренней улыбкой. Но, увы, репертуар юной иранки был не бесконечен. Я искренне сказала, что слушала бы её игру до утра. И по полученным на это улыбкам поняла, что в этом доме мне теперь вечно будут рады.

– А никто меня не слушал, – проворчала тётушка Садаф, – когда я говорила, что у девочки талант. Вот, посмотрите!

– Но ведь она всё-таки стала заниматься, – мягко поспорила с ней счастливая мать.

– Ваш рояль так неповторимо звучит, а юная Сорайя подарила мне столько вдохновения, – воскликнула я, понимая, что вот-вот меня потянут туда, куда мне никак появляться нельзя, – что мне тоже нестерпимо захотелось вспомнить былые умения!

Да, по сравнению с дочерью господ Фариз мои умения годились лишь на то, чтобы от души опозориться, но разве корявая игра могла сравниться с петлёй на шее?

– О, пожалуйста, просим! – с явным любопытством зашумели женщины, и я неспешно – а куда мне было торопится – словно маэстро Гранд Опера прошла к инструменту, поправила складки костюма сзади, села, примерилась к клавишам. Подтянула рукава. Затем встала, открутила повыше сиденье стула, снова села. Дамы затаили дыхание, ожидая как минимум симфонию Баха или концерт от виртуозов Москвы. Я занесла руки над клавишами, потом скривилась. Снова встала, открутила стул пониже. Села, примерилась. Набрала в грудь воздуха, как перед Крейцеровой Сонатой… и сыграла «Собачий вальс». Ну, просто в мою одуревшую голову ничего из памятного не пришло. Не стоило ждать оваций, но госпожа Фарах ошеломлённо кашлянула и произнесла:

– Это было… мило.

Я разулыбалась на всю катушку и молитвенно сложила руки перед грудью:

– Пожалуйста, ещё минутку! Я так давно не играла, но очень-очень хочется!

Что оставалось хозяйке дворца? Конечно, вежливо позволить мне измываться над драгоценным инструментом. И я изобразила с патетичным выражением лица бетховенскую «К Элизе», вдохновенно оттарабанила с двумя ошибками джазовый этюд для второго класса, который помнили только пальцы. И, наконец, заколбасила жемчужину своих умений – подобранную на слух с чёрт знает каким аккомпаниментом ещё перед памятной дискотекой во имя Рафа мелодию к песне Джо Дассена «Если б не было тебя».

Увы, на бис никто её исполнить не попросил, а больше мои пальцы ничего вспоминать не хотели. Впрочем, я готова была даже спеть. В голове крутилось из программы сольфеджио русская народная «Я на кааамушке сижууу и топор в руках держуу». Нет, это был перебор, как плакат Остапа Бендера на пароходе. Поэтому я вздохнула и, краснея от собственных талантов, всё же встала из-за рояля. Опять неторопливо и надеясь, что гостеприимство не позволит ценителям высокого искусства убить меня крышкой от рояля. Я б сама точно убила, но я – не потомок благородных персов, терпимых к убогим дервишам.

* * *

– У вас такой потрясающий дом, редкое сочетание высокого вкуса и яркости стиля, – сказала я, обводя взглядом высокий, многоуровневый потолок. Интересно, лепнина между фресками была гипсовой или пластиковой?

– Благодарю, – сдержанно ответила госпожа Фарах, всё ещё потрясенная моими фортепианными выкрутасами.

– Мне так жаль, что уже завтра мы улетаем в Дубай, – произнесла я. – Иран – удивительная страна! Здесь столько всего прекрасного, стоящего внимания! Увы, мы в России имеем слишком мало понятия о том, как вы живёте. Я благодарна Рафаэлю, что он решил меня познакомить с таким чудесным городом, как Исфахан. И особенно благодарна вам за приглашение! Нет ничего лучше, чем увидеть жить настоящих персов своими глазами, а не составлять ложное впечатление из того, что рассказывают в своих передачах журналисты, в особенности американские.

Туча на лице тётушки Садаф начала рассеиваться, и она поправила сползший на лоб платок.

– Отчего бы вам, невестка, не показать вашей гостье дом?

Госпожа Фарах изумлённо приподняла бровь, а я смущённо призналась:

– О да, это было бы так интересно! Но, наверное, неловко. Прошу прощения за моё любопытство!

Закон гостеприимства возымел действие снова, и хозяйка благосклонно согласилась показать мне дворец. Да, он имел такое же отношение к жизни обычных иранцев, как особняк олигарха на Рублёвке к минимальной потребительской корзине россиянина. Мраморные колонны, бесценные вазы в нишах, ковры, мебель, достойная Версаля, алые всполохи тюльпанов на каминах. Я сбилась в счёте помещений, ахая совершенно натурально и находя красноречивые эпитеты к своему восхищению. Сорайя не без гордости показала мне свою бело-розовую комнату принцессы. Слуги подали нам на плечи накидки, и мы вышли на открытую веранду, из которой открывался вид на сад, точнее, настоящий парк на заднем дворе. Огни фонарей отражались в тёмных водах длинного прямоугольного бассейна, убегающего вдаль от дворца. В ночи прятались аккуратные газоны, поздние цветы и задумчивые деревья. Сорайя показала мне на беседку, увитую диким виноградом:

– А вон там я люблю почитать! Даже в такую погоду. Беру плед и читаю, если не нужно в школу.

– Я тоже люблю читать, – улыбнулась я. – Жаль, времени на это не много.

– А кто у вас любимый из писателей, поэтов? – поинтересовалась девочка.

Госпожа Фарах не переставала смотреть на меня так, словно ожидала очередного подвоха. Пришлось её разочаровать – нет, я не читаю журнал «Мурзилка» и комиксы Марвел…

– Омар Хайям. Его рубаи завораживают, хоть я и читала их лишь в переводе, – призналась я, чувствуя, как сладка честность на языке после утомительной лжи и лести.

– Интересно, как он звучит на русском? – спросила хозяйка.

Устремив взгляд в небо, к неподкупным звёдам, будто ища у них поддержки, я процитировала:

Мы больше в этот мир вовек не попадём,

Вовек не встретимся с друзьями за столом.

Лови же каждое летящее мгновенье –

Его не подстеречь уж никогда потом.

– Красиво! Так необычно журчит ваш язык, – заметила Сорайя.

– Да, – ответила я, чувствуя, как распирает настоящими словами сердце, и непрошенные слезинки подступают к глазам. Красоту мгновений чувствуешь тем ярче, чем ближе смерть.

Где мой Рафаэль? Я тут занимаюсь ерундой, а он сражается в боях без правил… Господи, хоть бы был цел и невредим! Я вздрогнула и поёжилась.

– Тут холодно. Пойдёмте на третий этаж, – поманила меня девочка.

Тётушка Садаф засеменила за нами на толстых ножках. Похожая на Хануму из старого советского фильма, она шла за нами везде неотступно, словно следила за тем, прилично ли ведёт себя невестка. Я бы не позавидовала королеве Фарах. Мы проехали на золочёном лифте с прозрачными стенками и полом, вышли в светлый коридор. Сорайя распахнула двери и пропустила меня вперёд. Я сделала шаг и замерла у кадки с пальмой.

Мы оказались на балконе, нависающем над причудливым рингом в специальном углублении внизу. По окружности сверху были расставлены разноразмерные цветные булавы: от маленьких до огромных, похожих на колокола с белыми надписями. Над округлым помещением и над нами куполом возвышался стеклянная крыша, будто в зимнем саду. Ниже нас на этаж мужчины обступили ринг, с увлечением и восклицаниями следя за тем, что происходило в центре. А там… переодетные в расписные черно-жёлтые штаны и футболки дрались двое молодых мужчин и тот самый Боньяди против одного моего Рафа. Во рту у меня мгновенно пересохло. Сердце замерло.

Они наступали на него, а Раф ловко избегал контакта, то вдруг делал движение вперёд и с лёгкостью мастера заставлял бойцов падать. Разбрасывал по стронам, как спелые груши с дерева. Но они вставали и нападали снова. Раф опять увернулся и, перекувыркнувшись через мощного Боньяди почти в сальто, оказался на другой стороне круга. Боньяди зарычал и обернулся.

– Ничего себе, как круто! – громко захлопала в ладоши восторженная Сорайя.

Раф отвлёкся, глянув вверх, и Боньяди врезал ему кулаком в скулу. Раф аж отлетел. Мне показалось, что ударили меня, так больно за него стало. Я закрыла в ужасе лицо ладонями, и вовремя, потому что иранский спецназовец тоже взглянул вверх с торжествующим видом. Я задрожала. Раф мгновенно перевернулся и подскочил, отвлекая внимание Боньяди на себя. Еле заметно встряхнул головой, видимо пытаясь оправиться от последствия удара. А я отвернулась и схватилась за живот. Меня затошнило и скрутило до рези.

– Что с вами, миссис Люба, вы так побледнели? Вам нехорошо? – заволновалась госпожа Фарах.

– Я… я лучше пойду… – пробормотала я и направилась к дверям из зала, покачнувшись весьма натурально, ведь моя голова на самом деле закружилась. Почему они трое на одного? Сколько это ещё будет продолжаться?!

Тётушка Садаф подхватила меня под локоть и скользнула взглядом на мою руку, лежащую на животе:

– Деточка, а вы часом не беременны?

Я была ей благодарна за предложенную ложь, и виновато кивнула:

– Да. Врач говорит, что мне нельзя волноваться, так что я, пожалуй, не могу смотреть на бой… Надеюсь, это не оскорбит вас…

– Ну что вы! – расширила глаза госпожа Фарах, изменившись в лице – всю королевскую чопорность как ветром сдуло, и осталась лишь материнская забота и солидарная радость, словно мы оказались в одной лодке. – Дорогая моя, что же вы сразу не сказали! Вам и переутомляться нельзя! И вы наверняка уже голодны, да, душечка?

Она поддержала меня под второй локоть, а мне ничего не оставалось, как кивнуть. Дурно мне было на самом деле. И голодно: кофе и сладости в салоне красоты не особо порадовали после долгого дня и километров побега.

– Тогда мы не будем ждать, когда наши мужчины наставят друг другу вдоволь синяков. Пусть развлекаются, а мы отужинаем у меня на половине, если вы, конечно, не против? – улыбнулась госпожа Фарах.

Я была не против. Слуга был отослан с сообщением господину Фаризу и вскоре вернулся с благосклонным разрешением и уведомлением, что господин Гарсия-Гомес принял приглашение хозяина остаться на ночлег в гостевой спальне. Я чуть не поперхнулась воздухом от неожиданности. А Боньяди? Хватит ли у меня, как у той лисы в сказке, мешков с хитростями? Ну что ж, Раф, наверное, знает, что делает…

* * *

К счастью, ложь о беременности превратила светский приём в милые женские посиделки. Госпожа Фарах расслабилась, тётушка Садаф разулыбалась, рассказывая о том, какими милыми бывают малыши, вспоминая о детях и внуках. Двое других родственниц, так и оставшихся для меня безымянными, тоже говорили на ломаном анлийском о радости материнства. Сорайя болтала о том, сколько детей хочет.

И я поняла, что немного завидую им и себе, придуманной. Я тоже хотела ребёнка. От Рафа. Пожалуй, больше ни от кого на свете. Никто не знает, чем закончится наше с ним путешествие, и какими мы вернёмся, и вернёмся ли вообще…

Пробуя изысканный салат-мангал из баклажанов с мятой и сливками, я вдруг вспомнила ещё одно четверостишье Хайяма:

Я думаю, что лучше одиноким быть,

Чем жар души «кому-нибудь» дарить.

Бесценный дар отдав кому попало,

Родного встретив, не сумеешь полюбить.

Как это было обо мне! Я отказала Владу, хотя придраться к нему было трудно, разве великим был его грех – небольшая занудливость и избыточная опека. Я не могла ни с кем быть счастливой: ни с Мишей, ни с Сашей… Всегда не хватало чего-то важного – того, что не выскажешь словами, не подберёшь ни фраз, ни мыслей, но что абсолютно точно знало сердце. Все спрашивали: ну, чего тебе нужно? Чего ты перебираешь? Уже почти тридцать, останешься ни с чем… А моё сердце всегда любило его, Рафаэля! Теперь я понимаю это точно. И, уверена, будет любить, что бы он ни решил и ни выбрал! Моё сердце безгранично доверяло ему; сжималось, волнуясь о нём, и пело, когда я его видела. Ничьё разрешение на это не требуется, даже его самого – я просто люблю его. И да будет так!

– Что-то вы погрустнели, – заметила госпожа Фарах. – Наверное, устали, милая Люба?

– Да, простите, – улыбнулась я, – день был долгий.

– Разумеется, в вашем состоянии так много путешествовать! Ой-ёй, а мужчины этого не учитывают. Что же господин Рафаэль, должен больше заботиться о молодой супруге и будущем ребёнке! – проворчала тётушка Садаф.

Я промолчала, лишь печально улыбаясь. Куда уж больше заботиться? Я ему обязана жизнью и тем, что сижу сейчас в почти царских палатах, а не в тюремной камере после пыток.

– Кажется, вам уже нужно отдыхать, – заявила госпожа Фарах, – вы не против, если я провожу вас в вашу спальню?

– Я буду вам чрезвычайно благодарна! – искренне ответила я.

– Пойдёмте, дорогая. А господин Рафаэль присоединится к вам, когда ему наскучат их мужские игры, – сказала хозяйка. – Я уже дала распоряжение, чтобы слуга отнёс туда ваши вещи из машины, но если что-то понадобится, не стесняйтесь, прошу вас. Возле кровати на тумбочке есть звонок, и служанка, её зовут Шермин, предоставит вам всё, что потребуется.

– Благодарю вас за такое великодушие! – ответила я.

Наконец, двери в роскошную спальню на втором этаже закрылись. И оставшись одна, я выдохнула и прислонилась к ним спиной, не веря себе и тому, что находясь в двух шагах от трёх агентов спецслужб, каким-то чудом я осталась для них невидимкой. Осталось только дождаться Рафа и верить, что он выстоит в своём нелёгком сражении…