Глава 27

Сколько не было Рафа? Час? Два? Три? Я медленно сходила с ума в полутьме чужой спальни.

Два бра в виде затейливых цветов освещали просторную комнату в шоколадно-белых тонах, с непременным шёлковым ковром на полу, с зеркалами, картинами и громоздкими мозаичными вазами у камина. Я подошла к окну, наполовину прикрытому тяжёлыми тёмными с серебром портьерами, раздвинула их и замерла. У подножия холма раскинулся Исфахан – россыпь бело-золотых огней перед синими тенями невысоких гор. Чужой город, чужой дом, а мой родной человек неизвестно где.

Насмотревшись на ночной пейзаж, я села на кушетку у подножия огромной двуспальной кровати, провела рукой по нежной ткани цвета горького шоколада. Хотелось прилечь, но я не могла, лишь позволила себе сбросить туфли на высоких каблуках. Вокруг расползалась тишина, и только моё сердце стучало: тук-тук, отсчитывая минуты до прихода Рафа. Я гнала мысли о плохом, хотя разум подсовывал страшные картины, от которых меня бросало то в жар, то в холод. Но я верила Рафу, верила в него, как ни в кого на свете и мечтала, чтобы мои мысли о нём придавали ему силы и уверенности в себе.

Жаль, я не маг, а так хотелось выставить ладонь, дунуть в неё и сделать Рафаэля непобедимым, чтобы он весь был окутан моей энергией, как защитным щитом. Увы, я только могла думать. И не мешать. И считать удары своего сердца. Долго, так долго!

Наконец, дверь почти бесшумно отворилась, и вошёл Раф. Что-то сказал в коридор, видимо, слуге. Затем тщательно закрыл её за собой и опёрся рукой на притолоку. Пиджак в руке, рубашка наскоро застёгнута. Увидел меня и выдохнул с облегчением.

Вспыхнув радостью, я кинулась к нему навстречу, как была, босиком:

– Раф! Раф! – я остановилась лишь в полуметре, не позволив себе броситься на шею, хотя так хотелось. – Боже, как я волновалась! Ты здесь! Только ты… цел? Господи, Раф, ты… Как ты?!

Взъерошенный, уставший, он улыбнулся:

– Живой.

Внезапно осмелевшая, я нежно коснулась его щеки возле ссадины и кровоподтёка:

– Больно? – Моё сердце дрогнуло.

Раф чуть склонил голову набок, посмотрел мне в глаза:

– Пустяки.

Сердце расширилось от тёплого взгляда его карих глаз, их внутреннее сияние было ярче приглушенного света ламп напротив. И он смотрел на меня… так… словно долго ждал возможности увидеть и теперь, одолев Минотавра, триста спартанцев и все войска персидского царя Дария, он был рад! Так просто и естественно. Будто пришёл домой.

Я убрала руку, затрепетала, кровь прилила к моим губам и щекам, в бёдрах свернулось пульсирующим клубком возбуждение.

Нет! – отрезвила я себя. – Он же столько боролся там один, против всех! Ради меня… А я думаю неизвестно о чём, я не должна… Ему надо спать и расслабиться, ведь завтра будет новый день, и одному Богу известно, насколько трудным он будет!

Но все мои клетки, поры, импульсы потянулись к нему. Я автоматически облизнула губы и, донельзя смущённая, обозвала себя эгоисткой, засуетилась:

– Раф, ты устал. Пойдём, я набрала тебе ванну. Наверное, уже немного остыла, но я быстро. Добавлю тёплой воды. Это там… Я так ждала тебя, я… – Я повернулась к нему спиной, чтобы показать дорогу в ванную и перевести дух.

Вдруг сильная рука обхватила мои плечи, притянула меня к себе, развернула. Я медленно, как в полусне, подчинилась ему. Ладони Рафа обхватили мои щёки, приподнимая голову. А горячие губы приникли к моим огненно, обжигая. Я мгновенно потеряла себя и все мысли в охватившем меня урагане электричества, пронизывающем от макушки до ступней. Раф покусывал, впивался в мои губы, обводил нежно кончиком языка, словно окантовывая и задерживаясь на уголках рта. А потом жадно и требовательно раздвигал языком мои губы, целуя так, словно умрёт, если не напьётся моим дыханием прямо сейчас. Ещё один резкий поворот, и моя спина уже приникла к стене. Раф покрыл моё лицо поцелуями, серьёзный и немного хищный, как охотник, завороженный целью. Его руки начали блуждать по моему телу, а мои потянулись к его шее, пальцы ощутили чуть влажную, шелковистую шапку волос. Я прикрыла веки, растворяясь до головокружения в его прикосновениях. Естественный запах Рафа, более насыщенный после множества поединков, смешался со шлейфом дорогого парфюма и сводил меня с ума. Губы Рафа коснулись моего уха, кожа отозвалась тысячами мурашек, в бёдрах потяжелело, и ноги стали будто не моими. Я чуть слышно застонала.

Его ладонь проникла под блузку, пальцы нащупали застёжку бюстгалтера. Но мой порывистый идальго тут же остановился, немного отстранился, словно спрашивая разрешения.

Мы живы, чёрт возьми! Мы не знаем, будет ли завтра! Я люблю его, и слова излишни!

– Да… – Я потянулась к нему снова, подчиняясь безумству инстинкта, и позволила себе расцеловать его щеки, аристократический и такой приятный нос, лоб с ещё одной ссадиной, упрямый подбородок, не удержалась от искушения вновь погладить его волосы. Наши губы снова встретились. Жадные, неистовые и нежные, будто в последний раз. А, может, и в последний, на самом деле… Верхняя часть моего костюма слетела на пол.

Раф приподнял меня и аккуратно, но торопливо понёс на кровать. Придержал, прижимая к себе, как игрушечную, одной рукой. Шоколадный атлас был сдёрнут рывком, и я оказалась на мягких простынях. Раф приник ко мне, жаркий, сильный. Сквозь ткань рубашки и брюк я чувствовала горячее, твёрдое тело, охваченное дрожью нетерпения.

Он уткнулся носом в моё плечо, вдыхая запах и прошептал:

– Любаша… ты такая… неповторимая… солнечная… – и его ладони вновь принялись бродить по моему телу. Он прижался лбом к моему животу, застыл почтительно, как приникают к святыне. А потом поцеловал его долго, нежно, поверх одежды. О, как же она мешала!

Я не смогла отказаться от удовольствия вновь ощутить пальцами упрямый затылок Рафа, шею, гладкие, но такие густые волосы.

Он поймал мои руки, поднёс к себе, рассматривая их в свете ламп, и мои собственные пальцы показались чужими, словно принадлежали ему, а не мне, или были просто взяты в плен, как две маленькие птицы в больших ладонях. Раф тоже удивился чему-то, поцеловал кончики моих пальцев один за другим, а потом навис надо мной, излучая жар и заставляя изнывать от желания, изливаться влагой в ложбинке между ног.

– Рафаэль… – прошептала я, – я хочу быть твоей.

«Даже если один раз», – мысленно договорила я.

– Чудесная моя, Любаша. Кнопишка, – улыбнулся Раф и нежно поцеловал меня, долго, волшебно, ещё оставляя мне шанс передумать. А затем освободил от блузки, брюк, белья, и я оказалась совершенно обнажённой перед ним, сгорая от смущения и желания.

Не позволив мне привстать, Раф сам быстро избавился от своей одежды, красивый, смуглый, огненный, как ночной демон. Окутал меня собой, касаясь горячим телом, таким твёрдым и таким нежным, словно шёлк и бархат, под которыми пульсировал и стремился вырваться наружу огонь. Раф развёл мои бёдра, и я впустила его огонь в себя. Сначала болезненный, но такой сладостный, а потом настойчивый и мощный. Сгусток силы. Я растворилась, и больше ничего вокруг не осталось. Ни Рафаэля, ни Любы, ни страха, ни преследователей, ни смерти за стенами, ни богатства с избытком, ни тайн. Только этот огонь, этот ритм на двоих. Касания, смешавшиеся в страсти капли пота, тело к телу и жажда любви и нежности в безграничном мире, отданном нам в дар. Прямо сейчас. Здесь… Ненадолго?

Голые, мокрые, растворёные друг в друге, и глупые от радости, мы, наконец, остановились и замерли, тяжело дыша. Раф прижал меня к себе и не собирался отпускать.

– Моя Кнопка, Кнопишка, хорошая, – пробормотал он, расслабляясь. Уткнулся носом в моё плечо совсем по-мальчишески. Совершенно мой сейчас.

А я прошептала:

– Люблю тебя…

Я была счастлива.

* * *

Тёплая, родная, нежная, она прошептала едва слышно:

– Я люблю тебя…

Но я услышал. Моё сердце радостно вспыхнуло в груди, готовое ответить тем же, и вдруг с грохотом обрушилось вниз, снося будто радиационным ветром после взрыва расслабление и блаженное чувство дома. Всё во мне сжалось. Любит?.. Разве я имею право ответить ей тем же? Разве я могу?! Я не хочу, чтобы Кнопка страдала, я должен спасти её, даже не потому что обязан. Это единственная цель, которой сейчас всё подчинено. Спасение Кнопки прописано по моей собственной воле в моих настройках, как у робота, который выйдет из строя, если сбить программу. Любви в этой программе не было… Моя любовь разрушительна, она калечит.

Перед глазами встал закрытый гроб и зимнее кладбище, укоризненное лицо Таши на фотографии. И холод обречённости пополз от ступней вверх, быстро захватывая только что размякшее, упоённое радостью тело. Нет, впервые у меня не было ужасного ощущения, что я изменил Таше, как в редкие моменты, когда я спал с женщинами после того, как остался один. А оно было отвратительным – до выжигания нутра. Даже те пару раз, когда я на самом деле изменил ей при жизни, не было так скверно на душе, как потом, уже после похорон. И я до сих пор не знаю, догадалась ли Таша о тех случаях…

Теперь, с Любой, всё было иначе, как-то правильно, гармонично, захватывающе, словно так и должно быть.

Я шёл после поединков и обмена опытом, приёмами и захватами, до которых был жаден Мехди Фариз, и думал лишь о том, что встречу мою Кнопку… Места от нескольких пропущенных ударов ныли, но я чувствовал себя как никогда сильным – я победил! Более того, всё, чего я хотел добиться от приёма у Фариза, я получил. Точнее, получу… И я ждал её улыбку, как награду. Чертовски приятно было думать о ней, хотя мысль о том, что мы снова будем ночевать вместе, заставляла меня волноваться, будоражила, как мальчишку. Шагая по коридору без посторонних взглядов и настырного любопытства, я, наконец, ощутил целостность того, что снова стал собой. Внутрений фокус встал на место. И я хотел только одного: увидеть Кнопку, сказать, что всё хорошо, принять душ и вырубиться. Ведь завтра с утра ещё один поединок. На посошок.

Но Люба подбежала ко мне, и в её глазах, в её лице, в свете, пронизывающем её женственную фигуру, в распущенных по плечам волосах, было столько соблазна, что ещё не утихший после спаррингов адреналин стёр из головы все мысли. Желание поцеловать её заслонило всё. В конце концов, завтра мы будем балансировать на грани фола… Ведь, как оказалось, я страшный авантюрист! Эта мысль только добавила жара в порыв, перекрывший внутренние запреты. Я чувствовал её до дрожи, до волны возбуждения, переросшей во взрыв, который растаял на коже и под ней каплями счастья.

А теперь я не дышал.

Она меня любит… Но любовь – это не на пять минут, любовь – это жизнь! А я своей любовью уже одну жизнь забрал. Я не заслуживаю счастья, я ведь всё решил про себя, я… – в груди стало больно, словно старые осколки заворочались, разрывая мышцы и сосуды.

Люба, ничего не подозревая, лежала на моём плече так мягко, так трогательно, что мне стало стало ещё больнее – до разрыва аорты.

Я готов был драться сколько угодно ради неё, я готов броситься на амбразуру, лишь бы закрыть её, я придумал и закрутил эту авантюру, которую на голову не наденешь, только ради неё! Я лгу и крушу напрочь старые связи, готов потратить всё до копейки со счёта, это вообще пустяк, всего лишь деньги… Но любовь… Нет, я не имею на неё права!

Моя душа малодушно свернулась, прячась за единственное, что помогало – за перенос невыносимого вовне, то есть за обвинение: зачем она сказала это? Нам так хорошо было сейчас, она могла бы понимать, что мне тоже трудно!

Я хотел было отстраниться, но Люба прижалась ко мне ещё доверчивей, обезоруживая к чертям, как котёнок пушистостью, и счастливо вздохнула:

– А почему я Кнопишка? Что это за зверь? – разулыбалась. Искренне, радужно, словно вообще не ждала от меня ответа.

Можно не отвечать? Да, я малодушен. Напряжение треснуло. И боль в моей груди начала утихать, будто свет от улыбки смывал её так же, как морские волны слизывают надписи на песке. Как у Кнопки это получается?!

Я выдохнул и попробовал тоже сбежать в ничего не значащую улыбку:

– Не страшный зверь. Это такая ма-аленькая Кнопка. Кнопочка.

– Кнопочка? – она заливисто рассмеялась. – Я?

– Да, – ответил я, продолжая таять под её активной солнечностью. – У тебя такой нос выразительный, как кнопочка, которую нажмёшь и включится солнечный зайчик.

– Ты милый. Никогда не знала, что у меня особенный нос, – обрадовалась Кнопка.

Что мне оставалось делать? Я просто чмокнул её в нос, чувствуя себя глупым до невозможности.

– Ну всё, теперь не буду неделю умываться, как в школе, – хихикала она. – Ты, наверное, и не помнишь тот момент у расписания. Мне было двенадцать, тебе почти семнадцать. И для меня это было событие дня – первый поцелуй!

– Помню, – признался я. – Я тебя помню. Просто ты стала такой… красивой женщиной. Из той бойкой крохи. Сложно было сопоставить, но я помню.

Люба просияла. Для меня же мысленное возвращение в школьные годы принесло ещё больше обглегчения, словно можно жить, когда пока ни в чём не виноват. А если представить? Просто на минуту, что это правда так? И я позволил себе эту слабость. Грудь расцепили оковы и упали с лязгом под кровать. Пусть ненадолго, но так хорошо!

Закрыл глаза. Люба провела пальчиками по моему лицу, словно изучая. Приятно!

– Сейчас ты не похож на охотника.

– А вообще похож? – удивился я.

– Когда сосредоточен. У тебя такой взгляд становится. Как у коршуна. Но сейчас нет.

– Вот и хорошо.

Люба приподнялась, щекотя кончиками волос мои руки и плечи, заглянула в глаза, вдруг очень серьёзная. Села.

– У нас с тобой будет ребёнок, – сказала она.

Я забыл, как моргать. Вытаращился:

– Так сразу?!

– А почему нет? – ответила Кнопка, но тут же не удержалась, громко прыснула и залилась смехом, всплескивая руками. – Ой, какой ты смешной, Раф! Ты же дипломат, а билогию видимо не учил, только этикет и восточные языки… Ой, не могу!

Шутит? Способность моргать ко мне вернулась, но вот дар речи – не очень.

Люба нависла надо мной и с ласковой улыбкой сообщила:

– Это просто наше прикрытие, господин Гарсия-Гомес. По одной очень неправдивой версии, ваша жена беременна, поэтому её накормили без присутствия всяких там Стражей Исламской революции, напоили и спать уложили. Мне якобы стало плохо.

Я откинулся на подушку, закрыл глаза и тихо засмеялся. Я, правда, дурак.

– Ну прости, выкручивалась, как могла, – виновато пробурчала Люба. – И ещё прости, что из-за меня тебя всё-таки ударили.

Её нежные пальчики коснулись моей щеки. Так хорошо! Я открыл глаза и повернулся на бок, опёрся о локоть.

– Ты думаешь только туда и только из-за тебя? – усмехнулся я.

Она грустно вздохнула, скользнув глазами по моему телу с парой ссадин и крупных синяков:

– Вижу, что нет.

И я довольно сообщил:

– Жаль, я не знал раньше, что ты от меня беременна, не пришлось бы разбивать губу господину Боньяди, чтобы он сам отказался от ужина.

– Ты разбил ему губу?! – её глаза расширились. Весьма плотоядно, хочу сказать, как у кошки, следящей за голубем. О, а маленькие Кнопочки бывают кровожадными?! Неожиданно.

– Надо же было тебя как-то скрыть от его любопытных глаз. Я ведь – твоё прикрытие.

– А офицеры – те, что были с ним? – Кнопка подалась вперёд, сооблазнительно коснувшись меня грудью.

По моему телу вновь пробежало электричество. Я с удовольствием и нарастающим возбуждением рассматривал Кнопку с её богатейшей мимикой. Кажется, она ждала рассказа, как я свернул им шеи, съел глаза и станцевал на трупах с адским смехом. Пришлось разочаровать.

– Адьютанты никуда без своего господина. Они отправились залечивать ему раны. Я предложил покрыть расходы на имплантацию выбитого зуба, но Боньяди отказался.

– И правильно, нечего на меня охотиться! – заявила Люба, надув губки.

Впрочем, как требовала тактика переговоров от уважающего себя дипломата, я выдал компенсацию, чтобы сгладить разочарование:

– Зато завтра мы летим в Дубай.

– О! А паспорт?!

– После получения паспорта.

– А нас не будут ловить в аэропорту? – она аж подскочила. Грудь её так всколыхнулась, что мне снова до безумия её захотелось.

– В аэропорту, может, и будут, – промурчал я, довольный своей затеей, обхватил бёдра Кнопки, и мой голос подозрительно сел. Но я договорил через хрипотцу: – А вот на частном самолёте уважаемого нефтяного магната, вылетающем по своей полосе и имеющем право подъезжать через ворота для ВИП-персон прямо к самолёту на собственном авто, вряд ли.

– Но почему он предложил нас отвезти? Сам или ты его попросил?

– Он думает, что сам, – хмыкнул я. – Сегодня я разбил его в пух и прах. И я знал, что он потребует матч-реванш утром. Но я сказал, что у нас уже куплены билеты в Дубай, и мне нужно быть на работе в посольстве к часу дня, а других рейсов нет.

– Вот ты хитрюга Бим! – восхитилась она. – Но если бы ты проиграл ему сегодня?!

– Такого просто быть не могло, – соврал я.

– Да, не могло, – согласилась Кнопка, размякая от предощущения близости. И совсем шёпотом, обволакивающим и чарующим, добавила: – Ты мой герой, Раф! Настоящий герой! Я ни в кого в жизни так не верила!

А на меня никто так в жизни не смотрел! На самом деле никто… Мою усталость как рукой сняло – магия?! Пофиг… В голове стало до радостного звона пусто. Чувствуя, как расширяется до беспределья сердце и наливается жаром пах, я вновь притянул её к себе. Как же сладко пахла её кожа! Чистотой и…, кажется, шоколадными сырками!

Уголком глаза я заметил в вазе на туалетном столике белые цветы с крупными соцветиями игольчатых лепестков. Я провёл пальцами по упоительно женственному животу Любаши и пробормотал вдруг вспомнившееся хойку какого-то самурая:

Аромат хризантем!

Два журавля безмолвно

сходятся на лугу…1

– Сходятся… – выдохнула Кнопка и закусила губами стон, потому что я опустился дорожкой поцелуев вниз от аккуратного пупка к её лону. Вдохнул пьянящий до головокружения женский запах и припал губами к ней, внезапно освобождённый от прошлого и будущего, как счастливый мгновением смертник, которого ждёт небо…

1Мидзухара Сюоси (1892-1981) / Мидзухара Ютака