Глава 33

Папу вызвал из палаты Андрей Степаныч, шепнул на ухо что-то, и они оба скрылись с озабоченными лицами. А индюк из российского посольства поджал губы и взглянул на Рафа поверх моего плеча, что с его ростом было совсем не трудно.

– Рафаэль Маркович! Вы в порядке, слава Богу! Тут мне доложили, что звонила ваша жена. Гарсия-Гомес. Что просила помощи, сказала, что вы без денег. А потом, представьте, без всяких экивоков устроила возмутительный телефонный дебош! Грозила скандалом на высшем уровне. Я уж решил, что это чья-то дурная шутка.

– Отчего ж приехали? – спросил сухо Раф.

– Проверить, кто здесь такой шутник выискался.

«Ага, за свой зад испугался!» – подумала я коварно. Но индюк продолжил, одёрнув тонкий пиджак из почти глянцевого голубого льна.

– Ведь мы все знаем, что вы отошли от дел. А ваша жена, Наталья Николаевна, трагически покинула этот мир.

И без того бледное лицо Рафа мгновенно стало неживым, превратилось в маску.

Моё сердце сжалось. Ему поправляться надо после ранения, а не в депрессию впадать! Он только что улыбался так хорошо, и нате, пожалуйста: на лице теперь выражение то же, прежнее, застывшее, от которого не по себе. Во мне вскипел гнев: посольский индюк собирается мне все труды по возвращению Рафа к жизни испортить? Внезапным флэшбэком пролетело в голове всё до моего похищения. И оно показалось лично сконструированным, а охота на меня всех на свете – инсценированной… Пусть это и не так, конечно, было, но запрос-то в «Небесную Канцелярию» я отправляла. С этого же всё и началось! С моего отчаянного желания, чтобы Раф захотел жить.

Да, доставшийся «квест в подарок» дорого нам обошёлся, но ведь, кажется, почти получилось! Если б не дурацкая пуля, никто б не узнал в Рафе этим утром, прошлой ночью того отрешённого от мира кудлатого почти бомжа в грязной куртке. Он столько смог! Он спас меня! Он… – у меня перехватило дыхание. – Да, я фальшивая жена, но чёрт, Раф-то настоящий! И какого ляда делать ему больно, причём так косолапо?! Плевать я хотела на все их этикеты и кодексы! Не позволю!

Я сощурила зло глаза и сжала кулаки, чувствуя, что воздух в моих ноздрях превращается в пар.

– Выйдите! – прошипела на индюка я, стараясь не орать, чтобы не разволновать Рафа ещё сильнее. Пошла в наступление на костюмного толстокожего мужчину, будто маленький, но очень опасный носорог. Уткнула руки в боки. – Больному после операции нужен покой! Раз уж вы со своим посольством помогать отказались, не мешайте выздоравливать ему самому!

– Но… Я должен высказаться! Я приехал, потратил своё время…

Ах ты, какая цаца! Чем бы перешибить этого гада?! Вешалкой?

– Рафаэль только что пришёл в себя после операции! Часы приёма окончены, уходите! – угрожающе прорычала я.

– Кто вы?! Что вы себе позволяете?! – возмущённо затряс подбородком индюк, но сделал-таки шаг назад. – Я на государственной службе, я – дипломат первого ранга!

– А я сырки произвожу, – рявкнула я, выходя из себя. – И могу в творожной массе утопить при желании. И упаковать. Красиво. – И я воткнула палец в грудь индюку. – У вас три секунды.

– Да как вы…?! Да кто вы?! Кто это, Рафаэль Маркович?

Раф вдруг неприязненно, но с достоинством сказал:

– Это моя жена. Подойди сюда, Люба, – и протянул ко мне руку. – И у вас устаревшая информация по поводу моего статуса, Петр Сергеич. Обновите базы данных. Хотя, впрочем, это вне вашего уровня доступа.

Я подошла, всё ещё кипя. Вешалка так и просилась в мою руку, как копьё викингу. А индюк не успокоился, наоборот. Смерил небрежным взглядом мою запылённую, всклокоченную после пробежек по Гранд Базару одежду, вряд ли причёсанную шевелюру и съехавший на плечи платок, про который я как-то совсем забыла, и буркнул:

– Не узнаю вас, Рафаэль Маркович! После такой сдержанной, понимающей все тонкости политесса Натальи Николаевны вдруг… эта особа? Да она, если хотите знать, обозвала первого секретаря, Картыгина, чурбаном и… хм… *удаком, когда тот сказал, что будет невозможно помочь в случае отсутствия страховки… Это, знаете ли… И ещё о помощи таким образом просить! Уму непостижимо!

Мне было плевать, что индюк оскорбил меня, но то, что он донимает поучениями человека после операции, я снести не могла. Я уже открыла было рот, но Раф вдруг рассмеялся:

– А ведь он *удак и есть. Как и вы со своим мнением, Пётр Сергеич. И оскорблять мою жену я никому не позволю. Радуйтесь, что я встать не могу. Подите вон!

Посольский индюк покраснел до багрянца, вытаращился, пыфнул, как самовар под сапогом, и рванул из палаты. Надеюсь, навстречу к апоплексическому удару…

А мне снова показалось, что у нас с Рафом всё по-настоящему. Даже штамп в паспорте. Как он произнёс эти слова: «Моя жена»! У меня аж мурашки по коже пробежали. Раф так и не выпустил моей руки, подтянул к себе. Хороший мой! Еле живой, половина туловища перевязана, а заступается. Я подняла глаза от руки, сжимающей мои пальцы, от бинтов выше.

– Прости, я неприличная, – пробормотала я, смущаясь, и вмиг превратилась из фурии в школьницу.

И наши глаза встретились. Я утонула в его глубоких, внезапно совсем больших, может быть из-за бледности или кругов под глазами, карих радужках. Блестящих. Живых. И он улыбнулся:

– А мне понравилось. Спасибо тебе, Кнопочка.

– За что? – удивилась я.

– За всё, – в его голосе появилась мягкость. – За то, что ты чуть не покусала этого напыщенного петуха. И дала повод назвать его тем, кем он является. Мне всегда хотелось, да не приходилось к слову. А тут всё так удачно сложилось… Мой бывший начальник, между прочим.

– Индюк, он и есть индюк, – ответила я, млея от его похвалы. – Не знала, что среди дипломатов встречаются такие бестактные кретины.

– О да-а, – выразительно потянул Раф и подмигнул заговорщически: – Ты даже не представляешь..

Я улыбнулась.

– Теперь представляю. – Поправила светло-зелёную простынь, съехавшую ему почти на бёдра. – Я думаю, тебе надо поспать.

– А ты?

– А я рядом.

– Хорошо.

Раф прикрыл глаза, но так и не выпустил моей руки. Скоро его дыхание стало мерным, спокойным. Я тихонько села на стул рядом. Его кисть расслабилась, и он освободил мою ладонь. Как хотелось поцеловать его осторожно! Но ведь разбужу… И я снова сделала то, что могла сделать – помолилась:

«Боже, спасибо тебе, что слышишь мои просьбы! Сделай, пожалуйста, так, чтобы Рафаэль быстро поправился! Ты же знаешь, что он самый лучший! Не надо ему больше страданий, ладно? Очень тебя прошу! С него, правда, хватит!»

Я смотрела, как вздымается дыханием грудь моего любимого, и очень хотела, чтобы Бог ответил «Да».

А я б поговорила с ним, с Богом! Но, наверное, слишком много желающих, и потому «окошечко приёма» закрыто. Мы шепчем свои молитвы в дырочки, как в банковской кассе, замазанной белой краской, и не знаем, слышит ли нас кто-нибудь там, за стеклом. А всё равно просим. Но иногда так хочется разгадать высшие тайны, ведь есть во всём какой-то скрытый смысл. И каждый шаг – лишь часть большого пазла, который нам не увидеть. Нам хорошо каждому в своей кучке, особенно если бац, и желания совпадают с реальностью. Что-то щёлкает, и твой личный кусочек пазла соединяется с картинкой. И мы счастливы. Но ведь это не всё? Я чувствую, я знаю где-то в глубине души, что это ещё не всё…

Я вздохнула и окинула взглядом красивую, отремонтированную палату. Я такие только в кино видела. А потом мой взгляд уткнулся в синюю тетрадь на тумбочке, рядом с портмоне Рафа, его телефоном, часами. Я осторожно приокрыла обложку, прочла первые строки и тут же захлопнула её, залившись по уши жаром. Будто обожглась.

Перед глазами ещё стояли ровные буквы, выведенные почти каллиграфическим почерком, женским:

«Ну-с, начнём.

Мой психолог посоветовал мне писать всё, что копится во мне. Говорит, это имеет терапевтический эффект. Вот уж не знаю, поможет ли мне это, но попробую.

Дорогой Раф!

Ты никогда не прочитаешь этих писем, и это хорошо. Наверное, хорошо… Но сейчас я хочу, чтобы ты прочёл. Потому что я тебя ненавижу!!!!!! За всё, что ты сделал!!!!!»

* * *

Меня разбудил громкий мужской голос:

– Собирайтесь ребятки!

– Что такое, пап? – удивилась Кнопка. – Куда?!

Подполковник Соколов весело заявил:

– Да сколько можно по заграницам шататься? Пора в родные пенаты, ребятки! Через десять минут выезжаем в аэропорт. Спецборт доставит нас в Москву.

Люба опешила, я тоже.

– Но пап, ты чего?! Раф только после операции…

– Ничего, – подмигнул мне Алексей Дмитрич. – Каталку сейчас привезут. И вообще он у нас тренированный, практически Шаолинь.

– Нет, пап, – нахмурилась Кнопка. – Раф столько крови потерял, это опасно!

Тут встрял я, догадавшись о том, что спешка нужна не просто так.

– Люба, всё в порядке. У меня вообще не рана, а царапина, это хирург сказал. Не болит ни капли. Алексей Дмитрич прав. И уже тошно от всех этих жарких стран. Давай домой! – Я протёр глаза и улыбнулся как мог бодро.

Она с недоверием взглянула на меня:

– Ну хорошо, как скажешь.

– Доча, ты пойди с Андрей Семёнычем документы нужные подпиши, хорошо? – сказал непринуждённо Соколов. – Паспорта захвати.

– Ладно…

Кнопка подхватила сумку и вышла вместе с богатырским усатым Сёминым, который навис над ней так, что сразу видно – охраняет. Значит, всё не кончилось. Иранцы послали за нами ищеек – захватить и уничтожить?

Как только дверь в палату закрылась, я постарался приподняться. В ноющем боку резануло, я втянул сквозь зубы воздух и, скривившись, спросил:

– Проблемы продолжаются?

– Есть такое, – кивнул Соколов. – Охота на вас ещё не окончена. Теперь давай начистоту. Я должен видеть полную картину. Какие грехи за тобой водятся, начиная с твоей работы в Иране? Неосторожные слова, поступки, взятки? Учти, я всё проверю и раскопаю, так что давай сам.

Я недоумённо покачал головой.

– Да нет за мной ничего такого. В этом я чист.

– А в чём грязен?

Мне стало неловко, я метнул взгляд на синюю тетрадь, но всё-таки ответил:

– Похоже, из меня хреновый муж. И интрижки у меня были. Кстати, думаю, что в Иране меня подставили или Вера Вахмусова, или Марьяна Бобрыш из Тегеранского посольства, или курьер. В Исфахане на Гранд-Базаре меня ждали. Не знаю, кто, но если бы не Люба…

Соколов выставил палец вверх:

– Вот её больше ни во что не втягивай. Ваш брак, как я понял, липовый?

Во мне при этом всё всколыхнулось, я открыл было рот, чтобы запротестовать, но взгляд упал на синюю тетрадь на тумбочке, и всё возмущение как ураганом снесло. Даже реальный брак, как выяснилось, может быть липовым. А Люба… чёрт, с её светом она заслуживает лучшего. И я нехотя кивнул.

– И хорошо. Тебе огромное спасибо за то, что ты вытащил дочь, – заговорил серьёзно Соколов. – Я тебе по гроб жизни обязан. Ерохин на тебя положил глаз, просто так не отпустит из отдела. Он в восторге по тому, как ты провернул в одиночку операцию, и говорит, что ты прирождённый агент. В чём я с ним, кстати, согласен. Если захочешь с ним работать, помогу-научу деталям, которые только с опытом получить можно, не захочешь, отмажу. И если какие-то проблемы, обращайся всегда, связей у меня больше твоего будет. Но, – Соколов посмотрел на пристально, не мигая, – Любу я обижать не позволю и обманывать, понял? Она, кажется, пребывает в иллюзиях по поводу тебя. Так вот, расстанься с ней как можно мягче и быстрее. Она сильная, переживёт. Чем дольше будет строить воздушные замки, тем больнее ей будет.

Стало сразу мерзко во рту, в душе, в сердце, словно я предал Кнопку.

– Вообще, – с вызовом сказал я, – с нашими отношениями мы сами разберёмся.

– Вот эти все разборки оставь себе, – отрезал он, – а Люба должна выйти из всей этой кутерьмы целая, невредимая и с как можно меньшими потерями. Желательно счастливая. А она будет счасливой, заслужила. С твоей стороны никаких «стой там, иди сюда». Или да, ты её любишь, женишься по-нормальному и живёте вместе долго и счастливо. Без этих твоих баб на стороне, иначе яйца откручу. Или нет, и всё. Говоришь, как есть, оставляешь Любу в покое и больше не попадаешься на её пути. Если будет искать, исчезни. Хоть в Китай, в свой Шаолинь переезжай. Иначе я сам тебя «перееду». Люба должна быть счастлива. Мы поняли друг друга?

Честно, хотелось врезать промеж глаз этому мелкому, жилистому, прущему, как бур, подполковнику с хищным взглядом. Но я ведь понял, что он прав. Любе метания не нужны. Нахрен солнцу тучи?

– Поняли, – буркнул я.

– Вот и славно. – Зверское выражение на лице подполковника расстаяло, мышцы расслабились. Он даже изобразил улыбку. Прям добрый папочка, едрить его в качель. – А теперь где тут ваши вещи, ребятки? Поскладываю, пока Люба бумажки заполняет.

– Не знаю.

Я готов был его убить. Я кипел. Я ненавидел… самого себя. В голове остались только последние его слова: «Люба должна быть счастлива, исчезни», словно другой альтернативы нет. А Соколов весёлой пружинистой похожкой направился к шкафу, достал сумки, снял с вешалки аккуратно развешенный брюки и подмигнул мне:

– На спецборт голый поедешь или тебя одеть?

– Я сам, – буркнул я, попробовал встать и упал на подушки от резкой боли. Чёрт, что за проклятая беспомощность!

– Не дёргайся, я помогу. А то швы разойдутся, – почти ласково сказал псевдо-тесть.

И надевая на меня штаны, вдруг добавил совершенно непринуждённо: – Кстати, Ерохин ждёт от тебя подробный отчёт о передвижениях по Ирану, встречах, идеях и заключениях, если сдюжишь, напиши анализ ситуации. Это уже когда будем в Москве. Вас с Любой пока поместим на спецобъект под усиленной охраной. Вы должны стать невидимыми для тех, кто сейчас работает против нас. И ещё. Мы следим за Марьяной Бобрыш. Тебя сдала она, и мой телефон клонировала. Умелая девочка. Но, к счастью, через неё мы и на вас вышли. Хоть помогли вам уйти в Исфахане.

Он помог мне натянуть рубашку.

– Так и думал, что это были вы, – сказал я мрачно.

– Понравилась затея с фейерверками? А фура? – хохотнул Соколов. – И свалку мы устроили на ковровом ряду, чтобы сразу за вами киллеры не бросились. Жаль только, один тебя успел подстрелить, прежде чем снайпер его снял. Но мы Марьяну пока не берём, она выведет нас на более крупную рыбу. В общем, нет худа без добра.

И добра без худа, – подумал я, с тоской подумав о Кнопке.

Она вошла в палату, снова, как солнцем, собой осветив палату. Даже такая, уставшая, измученная, она светилась…

– Ой, вы уже одеваетесь! – всплеснула руками. – А разве Рафу можно?

Сёмин вкатил каталку, за ним семенила полная медсестра-арабка.

– Серьёзным мужикам можно всё, – подмигнул Любе отец и подхватил сумки. – Ну что, вперёд, по коням! Каталками на амбразуры?!

Люба рассмеялась звонко. А мне так страшно захотелось всегда слышать её смех и видеть её свет, что дыхание перехватило и сжалось сердце.