Глава 35
О, как непривычно было ступить на покрытый падающим снежком трап! И зябко, несмотря на наброшенное папой на плечи пальто. Рафа укутали, как пострадавшего горнолыжника, фольговым одеялом. Меня оттеснили. А я ошеломлённо вдыхала холод, ощущала снежинки на щеках и чувствовала себя, как выпущенный в льды верблюд. Поразительно, а ведь и недели-то не прошло в моих приключениях по Ирану! Но эти дни были такими насыщенными, что, казалось, мы с Рафом прожили там целую вечность. Всё изменилось: в душе, в сердце, в восприятии мира. Моя жизнь стала шире на одну культуру, страну и полную адреналина историю.
Родная Москва оглоушила и нахлобучилась на голову, как шапка-ушанка. Ели, берёзы и сосны вдоль трассы показались внезапно огромными, великанами у дороги после приземистых фисташковых лесов и жёлтой каменистой пустыни.
Папа за охрану взялся обстоятельно. Даже здесь, вдали от Стражей Исламской Революции нас сопровождали две машины и группа серьёзных товарищей. Зато все говорили по-русски, уже роскошь!
Боже, как захотелось домой! На родную кухню, к дивану с пледом и медведем, к любимой ванне и шкафу с вещами! Полинку увидеть! Нагрянуть на производство, посмотреть, как там штампуются из белой массы милые сырки, украсть один с конвейера и запихнуть в рот почти целиком! На работу заявиться и шлёпнуть Лиду по попе папкой, чтоб не засыпала на рабочем месте! Проверить отчёты по продажам, после этого любовно вставить люлей торговым и собрать мозговой штурм! Как я соскучилась по своей старой жизни! А Феденька, где мой красный паркетный внедорожник?! Папа успокоил:
– На стоянке, пока не понадобится.
Увы, мы поехали не домой и даже МКАД не пересекли, а помчались в лесное, запорошенное Подмосковье. На явно военный объект, обнесённый высоким заборищем с колючей проволокой поверху. И там в отгороженном лесу с КПП по периметру, с вооружёнными охранниками и собаками, мы проехали с полкилометра, пересекли ещё одни ворота, и оказались на территории, весьма похожей на загродную дачу для избранных. Высокий деревянный коттедж-терем с наклонной крышей, повсюду сосны. Дышится Родиной и хвоей.
– Окна тут бронированные, – сказал папа.
– Хм, а воздухом подышать хоть можно выйти? – спросила я.
– Можно, поставив в известность начальника охраны.
Ничего себе, как всё строго!
Мы прошли в светлый холл, сразу напомнивший санаторий обилием крупных растений кадках, гостиничной стойкой, ковровыми дорожками на паркете. Женщина, больше похожая на переодевшегося в женское платье прапорщика из спорт-роты, проводила нас по коридору в комнату Рафа. Точнее, это была хорошо оборудованная палата. Парни аккуратно переложили Рафа на широкую кровать.
– Врач скоро будет, – сообщила мадам-прапорщик. – Медсестра вызывается нажатием вот этой кнопки, Рафаэль Маркович.
Он кивнул.
– Пойдёмте, Любовь Алексеевна, – сказала корябающим голосом мадам-прапорщик, – ваша комната дальше по коридору.
– А здесь есть ещё кто-нибудь? – осторожно осведомилась я.
– В данный момент нет. Идёмте.
Я кинула взгляд на Рафа, и сердце сжалось: так хотелось остаться с ним! Как ужасно быстро я привыкла ночевать вместе!
– Но Рафаэлю Марковичу нужна помощь, – заметила я.
– На это есть медсестра.
Раф моргнул мне, улыбнулся вяло и отвернулся к окну. Вдруг показалось, что он очень хочет остаться один. И я пошла, совершенно не готовая с ним расставаться. Даже на расстрояние вытянутого коридора. Сёмин остался с Рафаэлем, а папа пошёл за мной. И в мою душу прокрался страх: а вдруг завершилось не наше путешествие, но всё закончилось?! Вдруг всё, что было между нами, мне почудилось, придумалось или было эмоциями, которые Раф позволил себе лишь на грани опасности? Холодок пробежал по моей коже. О, нет, только не это!
* * *
Всю дорогу я засыпал и просыпался. С каждым пробуждением воспоминание о дневнике Таши прожигало меня всё сильнее. Давило желанием открыть синюю обложку и узнать правду. Первые строки меня потрясли на Базаре. Ударили под дых и выключили мозг. Считается, что мужчинам не пристало бояться, но было откровенно страшно. Казалось, стоит открыть эту тетрадь, и меня утянет в прошлое, засосёт мощным вихрем в воронку боли.
Не хотелось.
И невыносимо было ждать, когда я останусь один. Я бы не смог открыть дневник при Кнопке. Одно его присутствие в её солнечной ауре было парадоксальным и неправильно болезненным, как лакированный гроб в центре детской вечеринки…
Врач, Тимур Степаныч, с типичными армянскими чертами лица и сильными руками хирурга осмотрел меня, ознакомился с выпиской из дубайского госпиталя. Сказал, что всё в порядке, будем восстанавливаться. И я услышал в который раз, что я везунчик. Угу. Гомерический смех. Занавес.
Затем пришла миловидная медсестра Валя и спросила, нужен ли укол. Я отказался, хотя анальгетик уже начал отходить. Казалось, что если будет болеть в боку, в душе будет проще. Боль ведь не позволяет забыть о себе, привязывает к телу даже самых отлётных. Боль заставляет помнить, что ты ещё на Земле. Она показывает тебе на твоё место.
Бесила слабость и липкий пот, дрожащие от потери крови руки. Я не привык быть беспомощным. Это извращение какое-то – лежать, и лежать, и лежать!
Наконец, организационные вопросы были решены, Кнопку, заглянувшую снова, увёл отец, она лишь успела сказать с подчёркнутой весёлостью:
– Раф, ты отдыхай, а я тут рядышком совсем, через три двери направо. Пойду осваиваться.
Мы остались с Сёминым. Перекинулись парой слов о том, как там выздоравливает Ваня Топорец. О наших похождениях. Я попросил его дать мне тетрадь и спровадил.
Сглотнул. Губы мгновенно пересохли. Итак…
«Дорогой Раф!
Ты никогда не прочитаешь этих писем, и это хорошо. Наверное, хорошо… Но сейчас я хочу, чтобы ты прочёл. Потому что я тебя ненавижу!!!!!! За всё, что ты сделал!!!!!»
Перелистнул страницу.
«Я ненавижу отца за то, что вечно говорил мне, что ты и только ты – самая выгодная партия и даже не дал мне шанса подумать о ком-то ещё. Да, он сказал, что разговаривать со мной не будет, когда узнал, что в Москве, после того, как мы с тобой поссорились, я начала встречаться с Петькой. Это было недолго, а потом Петька куда-то исчез. Может, тоже отец постарался? Не удивлюсь.
Отец зудел-зудел, вдалбливал мне тебя в голову, мечтая породниться с бизнесом твоего высокомерного папаши. И ведь породнился. Сейчас, когда думаю про это, меня даже тошнит. И от подарков, что мне шлют родители. Потому что кажется, будто презенты – только проценты с удачно сделанного вклада. Они заложили свою дочь в ломбард семьи Гарсия-Гомес. Вот эта шуба – комиссионные за мою «порядочную покорность». Порезать бы её на кусочки, но нет, не порежу – меня приучили ценить материальные средства. Ценю, плююсь, пью таблетки от злости, точнее от печени. И ношу с высоко поднятой головой. Пусть все завидуют. Да, мне все и завидуют…
Ненавижу мать! Она не поддержала меня, когда ты сделал это! Я позвонила, рыдая, а она просто сказала: «Никто из мужчин не безгрешен. Подумаешь, физиология, любит-то он тебя…»
Да уж, ты любишь! Любил бы, не делал бы мне так больно! Это просто отвратительно, ужасно, непереносимо видеть запись на камере, как ТЫ трахаешь эту тварь. Как с цепи оба сорвались. Ужас, какая грязь… Я ненавижу тебя!
Спасибо, Марьяна показала. Хотя я и сама почувствовала. Ты был совсем другим эти дни. Взбудораженным, о да! Попробовал секс с кем-то ещё! Поздравляю!»
Я отбросил тетрадь от себя. Жар поднялся из груди в голову. Таша знала! И не показала мне ничем!
Но ведь то, что было между мной и Викой, вообще ничего не значило. Да, снесло страстью голову, было в Вике что-то такое, сумасшедшее. Чего не хватало мне в моей сдержанной леди Таше. Она была как-то особенно отчуждённа в последний год. Ссылалась на головную боль, поджимала губы и обижалась по пустякам. Я не собирался изменять ей, но вышло. Полыхнуло и погасло, оставив неприятное послевкусие. Да, я чёртов испанец, хоть и со среднерусской примесью. Слишком много юга в крови, который я постоянно сдерживал. Как Таша. Как же мы с ней в этом похожи…
Я прекратил связь с Викой, перевёлся в Исфахан, чтобы Таша не узнала. Подальше от соблазна. Я хотел Викторию, но любил Ташу. У нас не было идеального секса, но было большее – общая история, общие шутки, общие стихи, места. Мы понимали друг друга с полуслова… Хотя нет, это она меня понимала, а я только… Что я?
В затылке защемило. Выходит, я пользовался ею? Но нет…
Я закрыл глаза, проглатывая горечь. Надо смотреть правде в глаза. Пользовался. Не понимал. Не видел. Не слышал. Она была несчастна, а я, как и её родители, покупал ей бриллианты.
Вспомнилось, как её номер в курортном Реште ограбили, что было неслыханно для Ирана, а я вместо украденых украшений купил сразу новые, ещё больше. Дороже. Мне казалось, что покупая дорогие вещи, я так проявляю любовь. А Таша чувствовала, что покупают её…
Бок начало вновь сверлить болью, но я прикусил губу и потянулся за тетрадкой.
«…Хотелось отравить и тебя, и её, и себя. Просто не быть! Чтобы ты не прикасался ко мне, не говорил фальшивое «Малыш», не называл меня на американский манер «Ташей».
Это имя – пережиток прошлого – того времени, когда мы были ещё в школе, и родители не знали о нас, не лезли и не было выгодного слияния и бизнес-планов наших отцов. Таша – это та, кого ты любил. И целовал робко. И приносил цветы, сорванные с газонов, носил рюкзак и краснел, как бы невзначай касаясь меня рукой. Я помню, как мы с тобой смотрели у Аньки Спицыной фильм, не замечая сюжета, а просто лежали на диване и целовались, пока она убирала кухню после нашего сосисочного обеда, когда взорвалась банка с кетчупом. Таша была в нашей поездке по обмену в США тем летом. Самой счастливой из всех в жизни. Таша – та, за которую ты подрался с тремя здоровенными неграми в кампусе, а она вытирала тебе кровь и от ужаса не могла вспомнить, как «скорая помощь» по-английски.
Таша умерла давно. Ещё в двадцать три года, когда узнала, что ты развлёкся с другой шлюхой, напившись с такими же дурными приятелями, которые тебя и подбили на это, уверена. Таша в ужасе, умирая от боли, прибежала к маме, ища поддержки. Но она уже тогда мгновенно тебя оправдала: «Наталья, ты должна понять! Ты у Рафаэля первая, а вокруг парни треплются о богатом опыте. Как он мог удержаться и не попробовать? Измена – в мужской натуре. Ты должна радоваться, что он только раз гульнул и остановился»
Было бы чему радоваться. Унижению? Боли?! Я уже тогда хотела подать на развод, поплакав у мамы на плече и набравшись сил. А она насильно отвезла на дачу и закрыла на ключ. «Что за глупости?! Выплачись, – сказала, – а потом возвращайся к мужу и живи счастливо». Как это, счастливо?! После того, как эта длинноногая пошлая Жанна пришла в нашу квартиру и заявила на тебя права?! Да я отмыться в душе не могла, думая о том, что ты был со мной после неё! Постоянно в голову лезло мерзкое родимое пятно на её голой коленке. Загорелой, но будто грязной. И казалось, что я сама измазалась в этой грязи.
Нет, я видеть тебя не могла, а не быть с тобой счастливой. Ты уничтожил своими «пробами» моё самолюбие! Ты убил Ташу!
Я откинулся на подушку. Мне не хватало воздуха. Сердце сдавило.
Да, я считал, что убил Ташу. И это так. Неосторожным вождением под градусом или поступком? Не важно, результат я знаю. И какая теперь разница? Я задел пальцем кнопку вызова медсестры. Но заявилась моя Кнопка, словно дежурила на посту. Ну, зачем…
– Раф, что с тобой?! – воскликнула она порога, бросилась ко мне. – Ты совсем белый! Так сильно болит?!
Вошла деловитая Валя.
– Повторить обезболивающее? – спросила она и сходу подошла к тумбочке, на которой были разложены лекарства.
– Нет! – резко выкрикнул я. – Ничего мне надо! Сколько можно?! Оставьте уже меня в покое!
Медсестра пожала плечами и вышла, а Люба потухла и посмотрела на меня так, что я почувствовал себя свиньёй. Хотя какая разница, если я – ещё хуже?
Отдышавшись, я, как мазохист, перелистнул на следующую страницу.
«А потом мы с ней на море поехали. И мама меня баловала покупками, походами по ресторанам, в СПА-центр. Только разве это был отдых? Мама всё долбила и долбила меня своим: это ты увлеклась дурацкими хобби и перестала заниматься мужем. Семейная жизнь – это труд, муж должен видеть тебя, нуждаться в тебе, быть кормленным с рук. Сидеть на твоей энергии. Мужчину приручить надо! Чтобы без тебя задыхался и жить не мог, и с чужих рук не ел, а от чужих ног плевался.
Мама показывала мне прелести шикарной жизни и говорила: с Рафаэлем у тебя всё будет. А без него неизвестно. А мне тогда нужно было только, чтобы ты меня любил…»
А я и правда после её смерти дышать не мог… Жалел, что не умер. Прости меня, Таша!
На груди прочно обосновался тяжёлый, как могильная плита, гнёт. Стало стыдно за то, что вдруг начал радоваться жизни и вообще живу. А перед Кнопкой стыдно за то, что мысленно обвиняю её в заразительном жизнелюбии. Возможно, её отец прав. Да нет, он прав: Любаша заслужила счастье, она слишком настоящая, чтобы жить в искусственном страдании.
«Марьяна - мой единственный друг. Только она и осталась на моей стороне. Сестра – тоже предательница. Иногда кажется, что Юлька вообще в тебя влюблена. Ты всех очаровываешь, Раф! У тебя всё для этого есть! Всех обманываешь улыбкой, галантностью, умом и умением держаться. Проклятой харизмой! Юльку, и ту забрал у меня! В отличие от родителей она не говорит никогда о выгодном партнерстве, бизнесе и бабках. Она просто восхищается тобой и каждому твоему недостатку находит оправдание. Как мартовская кошка в огромных розовых очках. Я чувствую себя преданной. Не только тобой, но всей семьёй. Хочется сбежать, и чтобы вы все мучались от неизвестности. Психолог по Скайпу спрашивает, если мне настолько плохо, почему бы мне просто не уйти от тебя. А куда? Опять на дачу под ключ? К наставлениям и выносу мозга? Кажется, я зря плачу психологу. Высказать ему всё? Нет, я же воспитанная женщина! Но крайне завидую тем, кто может выматериться и дать по морде! Я не умею быть невоспитанной, но очень хочу. Я, как чеховский «Человек в футляре». Только я живу не в футляре, а в коробочке из-под драгоценностей, на бархатной подушке, с баснословным ценником, сдавливающим шею. А ты носишь меня в кармане, как джинн в одной дурацкой восточной сказке.
Раф! Я хочу изменить тебе! Почувствовать других мужчин, может быть сразу несколько, их вкус, их нежность или грубость, да всё равно… Я хочу, чтобы ты узнал об этом и тоже страдал! Но я не могу, адюльтер – это ниже моего достоинства. Я не могу почувствовать себя шлюхой, хотя сегодня, когда ты пришёл с работы и захотел… почувствовала. Грязной. Одной из… Я расплакалась и сказала, что «болит голова».
Я застряла в тебе, как проклятая. Я задыхаюсь!!! А, может быть, это и не любовь? А зависимость? Навязанная извне программа?
Может, поэтому я часто желаю тебе зла. И злюсь сама. И страдаю. Я ненавижу тебя за то, что красив. Все бабы льнут к тебе. Не женщины, а бабы. Ими движут инстинкты, а не приличия. И я страшно боюсь, что одна из них забеременеет, и ты уйдёшь, потому что я не могу забеременеть. Я хожу по врачам тайком, но боюсь пить гормоны, чтобы не растолстеть. Я боюсь призаться тебе в своём бесплодии, потому что ты решишь, что я неполноценна. Я боюсь, что однажды ты заявишься с ребёнком в руках от чужой женщины и заставишь меня его воспитывать… Мне это так частно снится! Это мой личный кошмар».
Я моргнул, не понимая. Почему она молчала?! Разве я монстр? Разве я не понял бы? Да, я хотел детей, но если она не могла, ведь были другие способы – усыновить, в конце концов. Да и так ведь люди живут, без детей. И некоторые счастливо. Бедная Таша! Прости, что я сделал тебя несчастной… Я даже не думал, что настолько…
«Будь ты проклят Раф, за то, что все бабы мечтают откусить от тебя кусочек. Эта вот откусила… Возможно, не только эта? Сейчас хочется плюнуть на весь политесс и этикет, на мой статус и опуститься до уровня площадной брани, пойти и выдрать патлы Этой, и пасть до суеверия, по-деревенски запалив ладан, как советуют в интернете, и зачитать наговор, чтобы вернуть тебя обратно, и сделать куклу Вуду и набрать иголок, чтобы уже лысая Эта, скончалась в муках!
Но ты вроде бы в семье. И не уходишь. Целуешь утром и шутишь как ни в чём не бывало, а мне хочется расцарапать тебе от боли лицо. Ты рассказываешь о своих удачных переговорах и о том, что договорился о спарринге с Фаризом. А я еле сдерживаюсь, чтобы не ударить тебя скалкой. Или сковородкой. Но я не могу. Я слишком хорошо воспитана. «Ты рождена быть королевой или, как минимум, женой министра», – говорили мне родители. Я обязана быть идеальной, чтобы безупречный Рафаэль Гарсия-Гомес, будущий посол или министр иностранных дел, оставался со мной. Поэтому я сжимаюсь, готовлю очередной изыск на ужин и чувствую, как становлюсь каменной. Скоро я превращусь в статую…»
Я снова сглотнул. На её надгробии я заказал её статую в полный рост. Скорбную, юную, почти воздушную, но каменную…
«Марьяна – мой единственный друг. Я поделилась своими мыслями с ней. А она выслушала! И поняла! Она тоже ненавидит наших посольских квочек. Это я точно знаю. И не расскажет никому мои секреты. Марьяна посоветовала мне, как поступить. И да, она права! Я буду копить деньги, я открыла счёт и продала все свои драгоценности в Реште. И я солгала тебе, и я счастлива. Втайне от тебя. Я устала, я хочу воздуха. И у меня есть план…»
Теперь меня бросило в холод. Счёт?! План?! Она хотела сбежать от меня?! Или в закрытом гробу никого не было?! Да нет же, я бы знал. Гроб был тяжёлым, таким тяжёлым. Я до сих пор чувствую это давление на моём плече. И вряд ли задёргавшие меня после её смерти службы могли входить в её план.
Отчаянная жалость, горечь, стыд, непонимание, местами возмущение и желание не видеть этих терзающих душу строк, захватили меня. Но я решил быть собственным инквизитором. Слишком долго я жил от неё в паралельном мире, глухим и слепым. Думал, что любви и слов о ней достаточно, а сдержанность, выбранная Ташей, просто пришла с возрастом и статусом – ведь мы так часто были на виду. Оказывается, нет… Всё вообще не так. Ещё хуже, чем я предполагал.
А потом вдруг пошли стихи, выписанные тщательно, как иероглифы японским каллиграфом. Мне вспомнился зелёный томик с рубаями Омара Хайяма. Мой карманный. Другого в Иране с нами не было. Вряд ли Таша знала их наизусть…
«О жестокое небо, безжалостный Бог!
Ты ещё никогда никому не помог»
«О доколе ты по свету будешь кружить,
Жить – не жить, ненасытному телу служить?»
«Беспощадна судьба, наши планы круша.
Час настанет – и тело покинет душа».
«Даже самые светлые в мире умы
Не смогли разогать окружающей тьмы»
«Во мне вы видите чудовище разврата?
Пустое! Вы ль, ханжи, живёте так уж свято?
Я правда, пьяница, блудник и мужелюб,
Но в остальном – слуга послушный Шариата».
А потом вдруг шёл Есенин. Из её любимой книжки. И снова Хайям про светлые умы. Уже небрежно, словно она устала выводить красивые буквы.
Я недоумённо наморщил лоб: почему Таша писала по половине четверостиший, и только одно целиком? Тоже совет психолога?
Меня больше никто не потревожил, если не считать Валентину, принесшую лёгкий ужин. Кнопка не приходила. Её я тоже обидел. Что ж, наверное, лучше так… Зачем самодовольной рысью вносить несчастье ещё в одну жизнь. Мои ады ко мне вернулись.
Я читал и перечитывал, отмечая в уме расставленные даты и вспоминая, что было в моей жизни тогда. Я пытался понять то, что пониманию не поддавалось. Местами шёл вообще поток сознания, местами водопад интеллигентных ругательств, но закончилось всё ещё более странно:
«Раф, я люблю тебя! Со всеми твоим недостатками. С тем, что ты лишил меня собственой жизни и заставил жить своей. С тем, что ты эгоист и ничего не замечаешь. Я не смогу тебя бросить. И плевать на красоту Кипрских пляжей и того домика. Марьяна осуждает мою слабость. Но я идиотка, я болею тобой – Je suis malade1, как пела Лара Фабиан. И, наверное, это неизлечимо. Мне кажется, что я могла бы быть счастливой, и мой психолог говорит то же. Но я не смогу без твоего запаха и дурацких шуток, и тренировок, которые ещё больше отрывают тебя у меня. Без твоих глаз. Я остаюсь. Я люблю тебя… Прости…»
1Я больна (песня на французском)