Глава 36

Я на него обиделась. Понимала, что это глупо, что ему больно, но надулась, как мышь на крупу. Я не привыкла, чтобы на меня голос повышали. Мне можно, а другим нельзя…

Даже стукнуть Рафа захотелось. Пусть радуется, что лежачих не бьют, тем более героев! Но в следующий раз стукну.

Внутренний голос задумчиво спросил: а будет ли следующий? Раф так отдалился за какие-нибудь несколько часов, что было не по себе. Память подсунула синюю тетрадь поверх одеяла. Причина ясна. Мне стало грустно. Одного вступления в этом дневнике хватило бы, чтобы некоторых вогнать в депрессию. А Рафаэлю будет достаточно? На псих дозировка уже вышла правильной. Кстати, Рафа бы и не подстрелили, если бы он не застыл, как перед Медузой Горгоной там, на Гранд Базаре, с этой тетрадкой.

Честно, хотелось Веру Петровну из Исфаханского посольства убить в лоб чайником. Или чем-нибудь потяжелее. Разве случайность – то, что Рафа выбили из колеи в тот самый момент, когда это нужно было меньше всего? Не будь я Любовь Соколова, дочь разведчика, – с некотрой гордостью подумала я, – чтобы не понять очевидное.

Папа уже ушёл, точнее уехал, обещав прислать мне с кем-то из суровых бойцов любимых конфет, сырков и орешков. Поэтому с собственными домыслами пришлось звонить. Папа мне оставил телефон с какой-то повышенной защитой и паролем.

– Орешки не привезли ещё? – спросил папа.

– Не торопятся.

– Ну, я их подстегну. Но версия у тебя правильная, дитёнок! Думай дальше.

Я побродила по холлу и коридорам, посмотрела на лес из окна второго этажа, постояла у двери Рафа, злясь и прислушиваясь к абсолютной тишине. Но не зашла. Разобрала купленные в Исфахане вещи и удивительные подарки от семьи Фаризов. Чего там только не было: вазы-минокари, роскошные сладости в коробке, как для Шахерезады, нежнейший шёлковый халат, который восточной сказочнице и не снился: в таком сооблазнять-не пересооблазнять. А ещё в пакете была огромная коробка, перевязанная красивыми лентами.

Я открыла её, и мне стало приятно и неловко одновременно – за собственную ложь. Коробка была разделена по центру. Там лежали несколько комплектов для новорождённых: пинеточек, чепчиков, костюмчиков. Слева розовых, справа голубых. По семь штук с каждой стороны! Я потеряла дар речи. Кажется, придётся исправлять ситуацию, воплощать в жизнь всё, о чём наврали! Впрочем, я бы с радостью. Что вот только с нашим потенциальным папой делать?

Я сложила всё обратно, перевязала лентой и кивнула сама себе: дадим ему время восстановиться, а потом снова за дело! Главное, чтобы не отбивался…

Ужинать пришлось под надзором мадам-прапорщика невкусной столовской котлетой с пюре. Я вытребовала планшет, пароль на вай-фай, ругнулась на надзирательницу от души, объяснив, что я не такая балда-ивановна, чтобы в почту и соцсети лезть и высвечивать кому ни попадя место своего пребывания. Мадам-прапорщица не сразу сдалась, но я сделала грозные глаза и с уверенностью отвесила люлей за непослушание, как собственным торговым. Я – дочь подполковника Соколова, руководителя «Заслона» в одном из подразделений, а не рыба с ушами! В общем, уверенность, помноженная на напористость и приправленная острой необходимостью с весомым именем вместо вишенки на торте, всегда даёт нужные результаты. Я проверяла.

Итак, я расчертила на листе А4 события: папа в Турции до тюрьмы, после тюрьмы; папа в Иране; моё похищение; охота на меня и Рафа; тётка из посольства. Я подумала и добавила в свою блок-схему годы работы Рафаэля в Иране. Чем чёрт не шутит, а вдруг как-то связано, раз всплыл дневник Наташи именно сейчас и при таких обстоятельствах? Вычеркнуть всегда можно.

Я переоделась в плюшевый спортивный костюмчик из подпольного бутика, тёмно-бордовый с белым росчерком Живанши на спине, уселась по-турецки и открыла карту в сети. Страны, где имели место события, находились близко, восточная Турция – прямой сосед Ирана, хоть на чай заглядывай. Увы, исходных данных в моих руках было слишком мало. Я принялась дотошно гуглить новости по датам и местам, выписывая что-то, бросающееся в глаза. К примеру, падение самолётов, мятежи, внезапные акции протеста. Папино пребывание в Турции совпало с первым за тридцать лет посещением страны нашим президентом и подписанием Совместной декларации об углублении дружбы. То есть дело шло к расширению торговли, увеличению числа дипломатических работников и к росту туризма. Я с изумлением заметила, что по Ирану мы с Рафом прокатились прямо по местам вспышек недовольства жизнью, начиная с Тебриза. И курды, когда папа был в Турции, тоже прилично возмущались. Улов информации получился скудным, и с тем пока было не ясно, что делать. Но я выписала на всякий случай: «Общее – народное недовольство»

Я ненадолго вздремнула, а потом снова засела за поиски, пытая интернет и устраивая мозговой штурм сама с собой. Толку было мало, несмотря на подпитку мозга подаренными персидскими сладостями. Помимо дурацких версий в голову лезли тревожные мысли о Рафе, и мне не спалось, хоть за окном уже начало сереть, а между ушами – гудеть. Заставить себя, что ли поспать?

Я вздохнула. Но тут в гулкой тишине за дверью послышались шаги. Неровные какие-то, странные. Я усмехнулась: мадам-прапорщик решила выпить, пока никто не видел, и теперь изрядно окосевшая пробирается в свою комнату, спотыкаясь о мух? Но последовал внезапный твёрдый, быстрый стук в дверь, и без моего ответа дверь распахнулась. На пороге стоял Раф, сам на себя не похожий, серый, измождённый, полуодетый, будто из Освенцима. Он стоял нетвёрдо на ногах и прижимал руку к раненому боку. Взглянул лихорадочными глазами, облизнул сухие губы и спросил:

– Люба, можно я…

– Конечно, Раф! Зачем ты встал? О, Господи!

Я подхватилась с кресла, хотела поддержать его, но он лишь мотнул головой:

– Сам.

Я растерянно пошла за ним, боясь, что он упадёт – так его шатало. Заметила, что пальцы его левой руки судорожно впиваются в синюю тетрадку. Не понимаю…

– Садись, пожалуйста, – попросила я, придвигая к нему кресло поближе.

– Ладно. И ты, Люба…

Он сел неловко, втянул сквозь зубы воздух, и я поняла, что обезболивающие он не принимал. Я присела на диван и тут же подскочила:

– Слушай, тебе явно нужен укол, я сейчас.

– Не надо.

– Но…

– Сядь! – нервно рявкнул Раф и тут же прибавил: – Пожалуйста. Извини за тон.

Я пожала плечами, пытаясь не показывать зашкаливающее волнение. Что он скажет? Почему с тетрадью? Почему спозаранку? Кажется, он тоже не спал…

Раф отвёл взгляд и опустил голову, словно провинился в чём-то. Пауза оказалась тягучей и едкой, будто отравленный мёд. А потом, вскинув ресницы, Раф посмотрел мне в глаза так глубоко и пронзительно, что захотелось плакать.

– Люба, – произнёс он, наконец, – я задолжал тебе объяснения.

– Не обязательно сейчас, тебе плохо.

– Нет, надо сейчас. Я понял, что всё и всегда надо говорить сразу, потому что потом бывает уже слишком поздно. Или не бывает вообще, – упрямо сказал Раф. Вздохнул, и пустил в тон мягкость, с какой говорят о расставании, не желая обидеть. – Люба, Любаша…, я слышал, что ты сказала той ночью, в Исфахане. Я не ответил, прости.

Мне захотелось зажмуриться, зажать уши и замотать головой, чтобы не говорил то, что собирается сказать. Но я лишь улыбнулась и закусила дрожащую губу. Сейчас заблаговременно разревусь. И всё станет просто и ужасно.

– Знаешь, – сказал Раф, – такой удивительной женщины, как ты, мне встречать не приходилось. Ты всегда была особенной. Даже маленькой, в школе. Сильной, яркой, красивой. И солнечной… – снова сводящая с ума пауза, боль во взгляде, и вдруг решимость. Раф постарался распрямить плечи. – Ты сказала, что любишь меня. Это было так щедро! Так много! Я не имею никакого морального права отвечать малодушием на искренность. На твою чистоту. Притворяться. – Опять пауза, слышно, как снег бьётся в окно. – Так вот Люба, ты любишь не того человека. Не меня. Я настоящий – другой!

Раф снова перевёл дух, а я тихо спросила:

– И какой же?

Он протянул мне синюю тетрадку.

– Вот такой. Это дневник моей погибшей жены.

Поражённая, я даже отпрянула:

– Это же очень личное… Почему ты даёшь его мне?

– Потому что ты тоже стала для меня очень личным. И здесь то, что ты должна знать. О Рафаэле Гарсия-Гомес без прикрас. Как есть. Прочти. И ты поймёшь, что ты меня не любишь.

* * *

Ещё кусая нижнюю губу, Кнопка стала серьёзной и взяла дневник Таши в руки. Открыла. И закрыла. Посмотрела на меня так, словно сейчас прогонит взашей. Моё сердце сжалось, а в голове мелькнула дурацкая мысль, что я провалил самые важные переговоры в жизни. Но Кнопка сказала, глядя строго и пристально:

– Так. Ты три шага сделать сможешь?

– Да. – Я поднялся, опираясь на подлокотник кресла, и шагнул к выходу.

– Э-э, куда?! – возмутилась Кнопка, развернула меня и ткнула пальцем во вторую комнату номера, где за аркой стояла огромная кровать кингсайз. – Туда шагай. Только осторожно.

Я опешил. И, наверное, поэтому пошёл.

– Ложись, давай. И я тоже. Уже с ног валюсь, – заявила Люба.

Со своим пробитым животом я шевелился, как морёный таракан, то и дело сжимаясь от резкой боли. Засунув дневник под мышку, Кнопка деловито поддержала меня под локоть и положила под спину подушку. Поджав губы, скомандовала:

– Лежи!

И умчалась, оставив меня недоумённо моргать. Хлопнула дверь раз, другой, Кнопка влетела обратно со шприцом в руках. Дневник Таши так и торчит под мышкой. Сюрреализм какой-то. Кнопка влезла на кровать и угрожающе нависла надо мной:

– В попу или в бедро?

Я снова моргнул. Усмехнулся:

– Смертельную инъекцию?

– Угу, чтоб не мучился, – буркнула Кнопка. – Итак, попа или бедро?

Я покачал головой.

– Люба, это… не надо…

– Это надо. И я не отстану. Может, ты и мазохист, но во мне садистских наклонностей нет. У меня все буквы в горле застревать будут, и я ничего прочитать не смогу, слушая, как ты кривишься от боли.

Неверно лексически построена фраза… – отметил я по привычке. Я ожидал всего, чего угодно, но не этого. Как это называется? «Режим Боевая Кнопка» – забудьте, что такое автоматизм. Мой автомат в голове сбился. По её лицу я понял, что сопротивляться бесполезно, поэтому закусывая слабость, как удила, неловко приспустил штанину. Как-то это унизительно. С другой стороны, приятно – она обо мне заботится…

– Не знал, что ты умеешь, – пробормотал я, залатывая неловкость словами: пришёл на исповедь, а пришлось показывать зад…

– У меня мама болела, когда папа пропал, – сообщила Кнопка. Положила использованный шприц на тумбочку со своей стороны, села, опираясь о подушку рядом со мной, и скомандовала: – Ты лежи, а я читаю.

И я замер, сам не свой от волнения, воруя, как карманник, запах её чистой кожи, цветов и конфет. Он мне не принадлежит. Но пока она рядом, дышу. Всё спокойнее и естественнее, с отпускающей спазмированные мышцы болью. Конечно, это действовал анальгетик, но почему-то казалось, что хорошо от того, что рядом она. Подумалось, что несмотря на всё, последняя неделя была самой счастливой в моей жизни – я чувствовал себя очень живым, настоящим рядом с Кнопкой. Жаль, что всё хорошее заканчивается…

– Хм, – вдруг сказала она, – а чего ты вдруг на камеру этим занимался? Ты – эксгибиционист?

Я аж вздрогнул.

– Н-нет. – Стало до ужаса стыдно, и кровь прилила к щекам.

– Разве в посольстве не везде камеры понатыканы? Ты ж это… на работе?

– Там не должно было быть… – промямлил я. – Понятия не имею, откуда снимали. И что снимали вообще…

– Угу. А Марьяна – случайно не та «добрая душа», которая тебе дневник передала из Тегерана в Исфахан?

Я кивнул, не соображая, к чему клонит Люба и чувствуя себя не только виноватым, но ещё и извращенцем. Дожились…

– Удивительная готовность у этой Марьяны лезть в чужие жизни. – Кнопка посмотрела на меня с прищуром. – А с ней ты случайно тоже не…?

– Да ты что! – я даже рассердился, вспомнив неприятную, мужиковатую компьютерщицу. Очки, короткая стрижка, угловатость, длинный нос, который она постоянно суёт везде.

– Ну, мало ли…

Я нахмурился и выпалил:

– Если хочешь знать, я вообще и с Викторией не собирался. Мне она не слишком-то и нравилась. Да, сексуальная, привлекательная, но что толку говорить! Как вышло, так вышло… Бокал шампанского, и голову снесло. Так что я не собираюсь оправдываться. Просто, чтобы ты понимала – это для меня не правило!

– Голову снесло? – задумчиво повторила Кнопка, провела пальцем по своему подбородку и вдруг спросила неожиданное: – А ты видел, кто шампанское наливал?

– Нет, – поразился я. – Зачем?

– Ну, ведь Наташу ты любил, да?

– Да…

– Угу. – И Кнопка снова погрузилась в чтение, потом заметила: – А что, сковородка – хорошая вещь. Только в применении, а не в мыслях.

Я ошарашенно поднял на Любу глаза, а она пожала плечами:

– Я бы тебя наверняка огрела. Зачем мечтать, если можно попробовать?

Я поперхнулся воздухом и попытался сесть. А Кнопка перелистнула страницу. Молчала долго, внимательно читая. Потом засопела, вытерла уголок глаза и захлопнула тетрадь. Задумалась.

Во мне всё мучительно замерло, ожидая приговора. Я виновен, я знаю. Я нёс это последние годы и пронесу ещё столько, сколько должно. Но мне будто смертнику, которого должны сбросить в пропасть, безумно захотелось надышаться светом, наглотаться радости, на которую у меня не было прав; хватануть лёгкости вместо пресса, который так устал носить на плечах. Или это был крест?

Кнопка повернулась ко мне и села по-турецки. Очень серьёзная. Я понял, что она тоже волнуется.

– Ты сказал, что любил Наташу. За что?

Я всё-таки сел напротив и мотнул головой:

– Не знаю. Просто так…

– Понимаешь, Раф, – начала она, провела ладонью по синей обложке и сказала: – это всё, конечно, очень грустно. Я бы лучше порадовалась, почитав про ваше счастье. А там этого почти нет… Странно, столько всего иметь и не воспользоваться. Ну да ладно! – Кнопка убрала выбившуюся прядь за ухо и продолжила: – Я тебе вот что скажу: я влюбилась в тебя, когда мне было двенадцать. Просто ах и ты! Да, так у многих бывает и проходит. И я думала, что прошло… А потом увидела тебя недавно в метро – совсем не звезду всей школы и не дипломата, а мужчину в очень… неприглядном виде. Да, прости. И знаешь, что я поняла? Что люблю тебя до сих пор. Почему? Не знаю. За что? Тем более.

Я смотрел на неё во все глаза, не веря тому, что слышу.

– Будь ты бомжом или министром, преступником или святым, хотя святых на этой Земле нет, их сразу ветром сносит, будь ты звездой или гастарбайтером. Какая разница? Любовь не спрашивает у нас разрешения. Приходит и здраствуйте, припыли. Любовь просто есть. Как электричество.

– Как свет, – исправил я.

– Свет? – Кнопка чуть удивлённо склонила голову.

– Я вижу в тебе свет. 1345d3c

Кнопочка вскинула ресницы и улыбнулась.

– Пусть свет.

– Солнце. От которого жизнь… – Я запнулся, растеряв слова, как подросток, и чувствуя, что все они слишком плоски, малы и не к месту. Но в сердце, разбитом сегодня снова на мелкие осколки, провалившемся в бездну личного ада, вдруг зашевелилось что-то тёплое, нежное, обезруживающее, как пробившийся в треснувшем после апокалипсиса асфальте одуванчик. И это живое требовало света, оно само вырвалось наружу с шёпотом: – Я тебя люблю!

В глазах Кнопки вспыхнули звёзды, влажные, чистые, а губы тронула самая красивая на свете улыбка, девичья, немного смущённая и очень счастливая – та, от которой хочется жить ещё сильнее. И я сказал громче и уверенней:

– Я люблю тебя, Люба!

– И я тебя тоже, – ответила она, обвила мою шею руками и уткнулась носом.

Я ощутил горячую влагу на своей щеке. Обнял Кнопку, глупый и неловкий, словно и руки были не моими, но чувствуя, как радостью заливает сердце и оживает внутри покрытая пеплом душа. От эндорфинов зашкаливал пульс. Я поцеловал пахнущую сладостями макушку, коснулся носом шелковистых волос и закрыл от счастья глаза. Приговорённому к смертной казни гильотину заменили конфетами.

– Моя Кнопочка…