Глава 37

Солнце уже заливало светом угол спальни, а мы с Рафом лежали на кровати и самозабвенно целовались. Не знаю, откуда у нас взялись силы, но вторым дыханием мы обменивались так страстно и нежно, словно от этого зависели наши жизни. Пожалуй, в это мгновение для меня и не было ничего важней его глаз, его тёплых губ, ласковых рук… И волн мурашек по телу, и счастья… Так хотелось отдать ему всё, чтобы герой, спасший мне жизнь, скорее был здоров!

И мы целовались, как два упоённых подростка, которым нельзя большего, но и этой сладкой, долгожданной истомы было достаточно.

Я чуть отстранилась и с радостью заметила, что щёки Рафа порозовели, а глаза светились. В них не было больше боли, отчаяния и холода отчужения. Для меня это были самые красивые на свете карие глаза, добрые, ласковые, глубокие в пушистых чёрных ресницах южанина.

Раф провёл ладонью по моим волосам, посмотрел, как падают из его пальцев на мои плечи локоны и вдохновенно произнёс:

– Кнопишка моя, чудесная…

– Дай мне слово, – сказала я, краем глаза увидев синюю тетрадь.

– О чём? – он поцеловал меня в нос.

– Что ты никогда и ничего не будешь додумывать за меня. И я тебе тоже пообещаю.

– Хорошо.

И тут, ошарашенная догадкой, я села на кровати.

– Раф! Скажи, а разве рубаи Омара Хайяма не по четыре строчки в каждом? Я, конечно, не специалист, но в поэтической группе в вк, на которую я подписана, ни одного двустишия не было.

– Ты права, рубаи – это четверостишия.

Я быстро пролистала дневник Наташи и открыла на странице, где были тщательно выведены стихи. Показала Рафу.

– Тогда скажи: а это не может быть шифром? Просто странно. Знаешь, в одном детективе герои переписывались друг с другом шифром из книг. Правда, там у обоих были одинаковые книги и они писали наоборот – цифры. А ещё мы с девчонками в универе гадали на Святки на Евгения Онегина: загадывали номер строки и страницы, и читали, что нам товарищ Онегин предречёт на будущий год.

Раф вмиг стал серьёзным и потянул тетрадь к себе.

– Онегин – это хорошо, терпеть его не могу, – пробормотал он, вглядываясь в строки.

– Да? Я тоже! Нет, язык, конечно, у Пушкина великолепен! Но меня всегда бесило, что у этого хлыща Онегина всё было: деньги, возможности, внешность, а он, видите ли, скучал! Жизнь такая удивительная: путешествуй, делай, узнавай! Тут времени в сутках не хватает! Какой может быть сплин?!

Раф оторвался от тетрадки и хмыкнул:

– Просто Онегину не повезло, он с тобой не встретился и не знал, что можно производить шоколадные сырки… – И тут же замолчал, нахмурился и добавил: – А ведь ты можешь быть права, Люба! Срочно нужна моя зелёная книга, которая была у нас с собой в Иране! И карманный томик Есенина тоже.

– А где они сейчас?

– Дома, на Пречистенке. У тебя есть телефон? Я маме позвоню, чтобы передала твоему отцу.

«Значит, всё-таки мой любимый проживает в том вип-доме, – мысленно хихикнула я, – и он самый элитный бомж Москвы!» А вслух я сказала:

– Папа уехал разгребать шпионские завалы в Тегеране, но он на связи. Книги можно через Андрея Степановича передать, твоей маме сюда приезжать не стоит. Вдруг за ней следят, чтобы на тебя выйти?

Раф сгримасничал:

– Я-то им зачем? Они за тобой охотились. Я лишь твой телохранитель. И убирали они меня, чтобы не мешался.

– А вот и нет, – заявила я и рассказала ему, удивлённому, как его брали на прицел в Гранд Базаре, когда меня рядом не было. – И этот дневник тебе вручили специально, чтобы ошарашить и выключить. Будто загнали в ловушку.

– Да нет… – начал было Раф и осёкся, задумавшись.

– Вообще я в этом дневнике много странного заметила. Но для начала давай разберёмся со стихами.

– Без книги никак…

– А если поискать её в Интернете? У доблестных пиратов?

– Кому в наше время понадобится сканировать Хайяма? Или Есенина? Это же не «Пятьдесят оттенков серого», – усмехнулся Раф.

– Тогда звони, – я протянула ему телефон.

Раф коротко и по делу поговорил с мамой, а я посочувствовала ей: мамы заслуживают большей мягкости. Что ж, нельзя от него требовать всё и сразу… И мне захотелось познакомить Рафаэля с моей мамой, к которой у меня, кстати, большое дело – сколько им с папой жить несчастными?!

– А что ещё ты нашла странным в дневнике Таши? – спросил Раф, откладывая телефон.

Я вздохнула.

– Да если честно, то почти всё. Единственный друг – злостная доброжелательница Марьяна – раз. Неквалифицированный психолог – два. Стихи – три. План – четыре. Видео – пять.

– Почему ты считаешь психолога неквалифицированным?

– Потому что за год или больше он не помог твоей жене, а, кажется, усугубил её состояние. Скажи, Наташа хоть раз пыталась вывести тебя на откровенный разговор?

Раф помрачнел и пожал плечами:

– Не помню. Нет, кажется. Она, наоборот, была то недовольной, то замкнутой, то наоборот, крайне заботливой. – С досадой закусил губу и уткнулся взглядом в пустоту. – Меня эта заботливость даже раздражала, если б я знал…

– Извини, Раф, я не хочу бередить прошлое, – поторопилась я вернуть его обратно, – просто пока я читала, меня преследовало ощущение, что Ташу к чему-то подталкивают. Ведут. Возможно, вербуют. У неё был доступ к каким-нибудь государственным тайнам?

Раф смотрел на меня с нарастающей тревогой в глазах, всё ещё не понимая.

– Я же не знаю, чем занимаются жёны дипломатов… – добавила я. – Может, просто к тебе через неё хотели подобраться.

– Жена дипломата – это официальная должность, – хрипло проговорил Раф. – В Иране я стал советником второго класса. Это не высший, но уже достаточно высокий ранг. Супруга дипломата этого ранга обязана появляться на приёмах, которые организует посольство. Это в некотором смысле её работа. Нередко приём предваряет вызов и инструкции от руководства, с кем именно стоит поговорить и о чём. Или кого послушать. И даже кому улыбаться…

Я ошарашенно посмотрела на Рафа:

– Ничего себе!

– Да. До Ирана я был лишь первым секретарём, и это не было обязательным для Таши. Я не обратил на это внимание – обычно жёны рвутся на приёмы, это повод выйти в свет, «выгулять» новое платье и украшения. Особенно в Иране, где социальная жизнь посольства довольно замкнута. Но теперь мне кажется, что Ташу это обременяло. Мой шеф нередко вызывал её к себе. И, кроме того, бывало, что некоторые рабочие вопросы обсуждались в присутствии Таши в неофициальной обстановке.

– И чем конкретно ты занимался?

– Вопросами внешней торговли: экспорт машинно-технической продукции, оборудования, транспорта, военной техники…

– Оружием?! – аж подскочила я.

Раф замялся, мгновенно сделал лицо «я тут мимо проходил», прямо как у моего папы порой, и сказал невинно:

– Только защитные системы ПВО.

Я посмотрела на него с хитрым прищуром:

– Государственные тайны выпытывать я не буду, но, Раф, мы с тобой в одной лодке и, учитывая обстоятельства, я всё-таки тебя попытаю.

– А это не тайна, даже в онлайн-новостях можно прочитать, – профессионально отмазался Раф. – Типа РБК, Газета.ру и ИТАР-ТАСС.

– Угу, ИТАР-ТАСС – это сила, конечно, – передразнила я его, слегка рассердившись за то, что экс-дипломат не вовремя вспомнил про «уровень доступа». – Я не о том. У тебя были проблемы по этому вопросу?

– Работа дипломата – это каждый день, как на вулкане. Иногда круглосуточно. Только тренировками и медитациями спасался от нервного срыва. Даже потренировался в местной борьбе Зурхане, где и с Фаризом познакомился.

– Угу, это ясно, однако враги, недоброжелатели, конкуренты у тебя имелись? – напирала я. – Ты кому-нибудь переступал дорогу?

– Ну да. Это тоже вполне обычно, – заметил Раф. – Каждый секретарь хочет стать вторым советником, каждый второй советник хочет стать первым. Но если конкретно… У меня были очень напряжённые отношения с полномочным посланником, Борисом Журабовичем Апши. Через два года работы в Тегеране посол назначил меня его помощником, но тот, кажется, решил, что ему готовят замену со всеми вытекающими. В принципе, так и было.

– В Иране?!

– Да, как раз перед теми событиями… с Викторией.

– И почему тебя не назначили?

– Я попросил перевода в Исфахан. Ну, как раз из-за этого… – Раф покраснел.

– Сам! И шантажировать не пришлось. Как удачно всё сложилось для вашего посланника! – У меня аж нос зачесался. Я подскочила с кровати, бросилась за своими блок-схемами и мгновенно вернулась обратно с кучей бумажек и карандашом наперевес. Потёрла ладони в предвкушении открытий: – Ну-с, дальше!

Раф повернулся ко мне, придерживая бок:

– Что именно?

– Всё. К примеру, почему фамилия такая у вашего посланника – Апши? Это какая национальность? И что ты можешь о нём ещё сказать?

– Хитрый, умный, цепкий, но не искромётный, а такой, знаешь, «серый кардинал». Поклонник жёстких мер и решений, однако чаще их транслирует не сам, а через кого-то. Думаю, вполне способен подставить. Говорят, была мутная история с предыдущим помощником. Но он перевёлся в Египет и на контакт как-то не шёл, когда я пытался наводить справки. Ещё Апши – страшный любитель порядка, классики, традиций. Востоковед высшего разряда. Возрастом чуть старше твоего отца. Честно говоря, я удивлён, что он так и не занял до сих пор место посла. Может, как раз из-за своей натуры, ведь посол всё-таки должен быть более красноречивым и харизматичным. Хотя сейчас Апши близок, уже вроде как чрезвычайный и полномочный посланник первого класса, так что если посол уйдёт в отставку, Апши – первый кандидат на эту должность. Одно лишь слово за министром.

– Интересный персонаж.

– Угу. Та-ак, ещё по твоему вопросу: фамилия Апши черкесская, он из какого-то знатного рода происходил. Давным-давно, еще в Узбекистане, когда я был мальчиком на побегушках и даже намёка на конкуренцию с ним быть не могло, мы попали с Борисом Журабовичем в заварушку. Сёмин нас, кстати, вывозил из Андижана, там были массовые протесты с большим количеством жертв…

«Угу, снова народное недовольство», – мысленно пометила я и вывела «Андижан» возле кружка «Общее». А Раф продолжал:

– … тоже целая тайная операция была. И мы сидели потом, праздновали удачное вызволение, и тогда под красное вино Апши обмолвился о своём дворянском происхождении. Больше, чтобы прихвастнуть передо мной, совсем пацаном, и добавил, что когда в Турции работал, встретил там дальних роственников, предки которых иммигрировали ещё до революции. Мол, в районе гор нынешнего Адлера у их общего пра-пра-прадеда был целый замок и огромные угодья. Впрочем, как я понял, родственники Апши и в наш век не бедствуют, у них то ли строительная корпорация, то ли сеть электростанций… – сказал Раф и сам удивился сказанному.

– А случайно не знаешь, когда он в Турции работал? – навострила я ушки.

– Да лет наверное пятнадцать назад. Году в 2003-м…

– Или в 2004-м?

– Возможно. Это легко проверить по личному делу. Что-то он ещё говорил про восстание курдов, что турки его легко подавили, но ненадолго. Но это пока был навеселе. На следующее утро Апши вызвал меня и чётко дал понять, что всё рассказанное разглашению не подлежит, иначе я больше не увижу ни одну загранточку в своей жизни. Хотя ничего сколько-нибудь секретного он и не говорил.

– А скажи-ка, – веселея от каскада догадок, сказала я, – этот ваш полномочный…

– … и чрезвычайный, – добавил Раф.

– … и чрезвычайный посланник, – кивнула я, – в Иране давал твоей Наташе поручения? Инструкции для приёмов?

– Естественно, он же был моим начальником.

Бинго! Был бы у меня хвост, я б завиляла им, как лиса, подкравшаяся к курятнику. Я подхватила телефон с мятого покрывала и набрала папу:

– Товарищ Соколов, – бодро начала я, – вы там спите-отдыхаете, а у нас уже есть версия! Трам-парам, версия-про-диверсию!

– Чего-то ты чересчур развеселилась, кукла маленькая. Ты не выпила с утра пораньше?

– Папочка, я не то что не пила, я даже сырков не ела! Думала и разговаривала. И вот что я скажу: а проверьте-ка на вшивость полномочного посла Апши!

– Бориса Журабовича? – уточнил папа, но тон его мгновенно изменился, стал глухим и настороженным, мне даже представился кот, прижавший уши перед прыжком на голубя. – Обоснуй.

И я выложила ему, как бойскаут присягу:

– Специалист по вопросам поставок оружия; работал в Турции, когда… ну ты понял, имеет в Турции родственников, у которых может быть реальный интерес; имеет зуб на Рафа; работал в Узбекистане. Работает сейчас с тобой в Тегеране! А ещё есть везде и постоянно общее совпадение – народные простесты!

– Ну, на Востоке это почти норма.

– Может, и да, а, может, и нет! Проверь! А ещё нужно проверить господина психолога, с которым работала Наталья Гарсия-Гомес. Его фамилия, Раф? – Я включила телефон на громкую связь.

Тот наморщил лоб и выпалил:

– Я знаю только некоего Курносова, но не ручаюсь, что он тот же. Таша могла заменить специалиста. С Курносовым я встречался после смерти Таши, о нём мне рассказала её сестра Юлия. И телефон дала. Но Курносов под видом врачебной тайны ничего мне не рассказал. А потом… вызвал полицию. Я был тогда немного не в себе…

Я переключилась на обычную связь, чтобы папа не слушал про заходы, а то начнёт ещё своё «бомж» или того хуже.

– Вот, пап, надо проверить, если получится, психолога, пациентом которого была Наташа четыре года назад. Как его найти, вам, разведчикам, виднее.

Наш разговор перебила мадам-прапорщик. Она вломилась в спальню и мгновенно набросилась на Рафа, даром, что без дубинки:

– Что вы тут делаете, Рафаэль Маркович?! Я вас должна по всему пансионату искать?!

Раф взглянул на неё с высокомерным достоинством испанского идальго и заявил:

– Есть хоть одна причина, чтобы я перед вами оправдывался? Полагаю, нет.

Женщина опешила, но не надолго:

– У меня чёткие инструкции! Ваше место в палате!

– Моё место рядом с моей женой, – отрезал Раф жёстко. – И я – не заключённый. Вы свободны.

Та замялась.

– Идите! – подчёркнуто громко, как генерал солдату, сказал Раф. – И без стука не входить.

И она послушалась. Трудно ей с нами – никак не удовлетворить желание повластвовать…

Зато по моей груди прокатилась волна счастья – кажется, наше с Рафом «прикрытие» становится нашей реальностью. Точнее, уже стало. Забыв про папу в телефоне, я коснулась пальцем моего «обручального» кольца и с любовью посмотрела на Рафа – он говорил это всерьёз! Я вспомнила на трубку, поднесла её к уху и услышала папин недовольный вздох:

– Всё-таки жена…

Нет бы порадоваться!

– Пап, я тебе ещё перезвоню. Потом. Ты Апши проверь и психолога, – сказала я и отбила звонок от греха подальше.

* * *

Врач всё-таки забрал у меня Рафа, отчитал за самодеятельность и застращал нас обоих вероятными осложнениями после огнестрельных ранений – от некроза тканей до пневмонии и прочих ужасов. Рафу сделали дополнительное переливание крови, взяли повторно анализы. А потом Тимур Степанович предупредил: если Раф не выспится как следует, он прикуёт его к кровати наручником, ибо если что-то случится с непослушным пациентом, было обещано – подполковник Соколов снесёт ему голову. А голова – штука полезная.

Пришлось и мне отдохнуть. Впрочем, после почти суток без сна и всего, что произошло, я прислонилась щекой к подушке, на которой до этого лежал Раф, обняла её обеими руками, и выключилась полностью, словно у киборга марки «Кнопка» кто-то отщёлкнул тумблер. Я проснулась от стука в дверь, когда лес за окном уже подёрнулся сумерками. А мне показалось, что прошёл всего час. Надо же!

Я вылезла из-под уютного одеяла и поплелась открывать. Одеяло манило обратно. На пороге стоял Андрей Степанович. Как всегда весёлый, усатый, здоровенный, в джинсах, свитере и в дурацкой шапке-ушанке.

– Курьера заказывали, барышня? – прогромыхал он.

– Зачем курьера? – сонно пробормотала я, тщетно пытаясь запустить мозг.

– Книжки. Рафаэля будить не стал, там бульдог в юбке на дверях стоит. Приказ доктора выполняет.

– Ага, заходите.

Андрей Степанович привёз не только необходимые книги, но ещё и сумку с вещами Рафа. Хорошая у него мама – ничего не спросила, а всё поняла. Я её уже заочно люблю!

* * *

Кожа не прощает суток без сна после двадцати пяти, не говоря уже о нервах и переживаниях. Поэтому я довольно долго приводила себя в порядок, превращая из мятого домового в приличную женщину. Помянула добрыми словами персидских мастериц красоты, снабдивших меня кремами и лосьонами, розовой водой и косметикой. Однако, глядя на дорогие вещи в шкафу, больше подходящие для светских выходов, чем для полувоенного теремка в Подмосковье, я вспомнила о безупречном образе Таши и реальности, стоящей за ней. И сразу не захотелось быть идеальной. Прав был древний Перикл, сказав, что «Мы любим красоту, состоящую в простоте», а любимый писатель моей мамы, Иван Ефремов, что-то говорил ещё о гармонии и целесообразности. Поэтому я надела лишь джинсы, пастельно-лимонный свитер и… тапочки. Возможно, подсознательно я создавала контраст естественностью и уютным, почти домашним видом, образу той, что была так несчастна в бриллиантах. Я от них, конечно, не откажусь, но точно не сейчас… Я хочу быть счастливой! Я уже счастлива и буду ещё… В тапочках, как дома.

Потом я нашла те рубаяты, что были написаны в дневнике Таши, посидела над ними, но пока не обнаружила смысла шифра. Разве только номера страниц? Хм… Я вложила закладки и пошла к Рафу.

Мадам-прапорщица сидела на посту рядом и, пожалуй, у трёхголового Цербера перед вратами ада лицо было добрее. Она раскрыла было рот, но не успела сказать гадость.

– Это вам, – поставила я перед ней бутылочку с розовой водой. – Из Ирана. Удивительно освежает кожу, даже при таких сложных условиях работы, как у вас. Спасибо, что бережёте нас с Рафаэлем! Мы это очень ценим.

И страшное лицо квадратной надзирательницы вруг смягчилось улыбкой.

– Рафаэль Маркович ещё спит.

– Ничего, я тихонько, – ответила я, понимая, что ужасно хочу его видеть, пусть спящего, украдкой, но я так соскучилась!

– Хорошо, – кивнула подобревшая мадам.

Мне знаком такой тип людей, опасных на вид, а на самом деле больше всего страшащихся за собственную безопасность и покой. Был у меня однажды сотрудник, который к новичкам в офисе сначала садился на стол, задавал неловкие вопросы и вторгался в личное пространство всеми возможными способами, даже забирая себе чужие ручки. Таких надо ставить на место, даже грубо, а потом показать, что вы не претендуете сами его занять, и всё – мир, дружба, преданность. До новой угрозы…

Крадучись я вошла в палату Рафа, но он сразу проснулся, словно почувствовал. Родной, отдохнувший, взъерошенный, как мальчишка, и ещё более красивый. Процедуры пошли ему на пользу! Радостно!

– Прости, я не одет, – смутился Раф.

– Это ничего, – улыбнулась я, – тебе помочь?

– Нет, я сам. Пожалуйста.

Я оставила его, пообещав вернуться через несколько минут. Села в кресло в своей комнате и задумалась над Хайямом, открытым наугад:

«Сад цветущий, подруга и чаша с вином -

Вот мой рай! Не хочу очутиться в ином.

Да никто и не видел небесного рая!

Так что будем пока утешаться в земном».

Земной меня вполне устраивал. Я была пьяна без вина мыслями о Рафе. Я была трезва, как никогда, анализируя то, что с нами произошло. Могло ли это случиться в другое время? Иначе? Почему я встретила Рафа в метро несколько дней назад? И только потом меня похитили… Я не знаю.

Мы только думаем, что планируем жизнь и знаем, что случится завтра, но возможно уже «Аннушка пролила масло1»… На самом деле, мы лишь задаём вектор своими мыслями, а дальше… дальше просто отправляемся в приключения за туман. Мы не можем знать то, что случится в следующую секунду – хватит ли на неё для нас глотка воздуха. Так что глупо об этом беспокоиться. Зато это мгновение у нас уже есть, и оно может быть наполнено любовью. Даже стол передо мной и сосны за окном – всё казалось любовью, всё было соткано из неё. И вздохнув, я ощутила покой, покой очень быстрый, наполненный счастьем, которое может длиться лишь миг, или вечность. Но главное – оно начинается прямо сейчас!

Я встала, собираясь идти к Рафу. Но вдруг он пришёл сам. Ещё не ровно, но гораздо бодрее, чем ночью.

– Ну зачем ты? – обеспокоилась я.

– Врач сказал, что можно рассхаживаться, и укололи меня, как положено, – кивнул он. – Всё хорошо. Я же мужчина.

На сто процентов! Самый лучший! – хотелось мне сказать ему. Показывая на томики, испещрённые закладками, я сообщила:

– Тут уже книги тебя дожидаются! И твои вещи. У тебя удивительная мама, на неё можно положиться!

– Да, – обрадовался Раф, осторожно присаживаясь в соседнее кресло перед столом. Взглянул на страницы, подумал немного, полистал туда-сюда, а затем, свежий и успокоенный, принялся щёлкать шифр, как орехи. – Смотри, это же номера страниц! А там, где указан только второй рубаят, значит, впереди ставим ноль. Логично? Логично! Получается 1430 1223 5670 2143.

– Похоже на счёт, – обрадовалась я. – Или на банковскую карточку!

– Думаю, она и есть.

С Есениным мы провозились немного дольше. Там было не всё так просто: и цифры, и буквы, которые никак не хотели складываться в общую картину. Но Раф лишь подмигнул мне, не сдаваясь:

– Похоже на игру в «Эрудит», смотри! Складываем эти цифры и получаем что?

– Буквы…

– А так? – он быстро расставил буквы в определённом порядке.

– Адрес, – поражённо проговорила я. – Лимассол, Кипр, Амантоунос стрит, 2, 3100.

Вот что значит выспался! И пришёл в себя. У него и взгляд был совсем другой, и прикосновение к дневнику, похоже, больше не жгло ему руки, будто он не поспал, а обновился и с перезагрузкой включилась новая, улучшенная версия Рафа.

– А это ещё один адрес, – подхватил он, легко набрасывая карандашом на чистом листе новые варианты слов. – И вот это… снова Хайям. Получается четыре цифры.

– Это пароль! От карточки! – воскликнула я. – Да ты гений!

Раф одарил меня улыбкой, но плечи расправил.

– А вот это онлайн-банкинг: тут логин и ещё пароль, – сказал Раф, – вот и вся загадка. Теперь можно расслабиться, без подтверждения по мобильному не войти. Телефон Таши был разбит во время аварии, спецслужбы мне не дали восстановить симку. Я пытался. Да и какая разница, если всё это закрыто? За три года пустой счёт вполне могли заблокировать.

– Почему ты считаешь, что он пустой?

– Ты не знала Ташу, уж деньги на ветер она бы не пустила! А так ведь не уехала, осталась, даже если и планировала. Так что… я уверен, на счёте ничего нет. Зеро, – он даже показал пальцами пустой круг.

– Но если там всё же что-то осталось?

Раф покачал головой:

– Тогда пусть. Не хочу… А смысл? Такое наследство мне не нужно.

Похоже, он решительно собрался перестать жить прошлым. Его взгляд говорил о том же. Можно было радоваться, но мой внутренний голос продолжал настаивать, и я сказала:

– Смотри сам… Давай просто покажем расфишровки моему папе. Тем более, раз тебе всё равно. Возможно, там будет что-то ещё, по этим адресам? Те, кто передал тебе этот дневник, явно не догадывались о ценности этих стихов.

– Не догадывались. Хотя, скорее всего, они и не планировали, что я прочту всю тетрадь, если тип в засаде целился мне в голову. Я подумал над этим и понял: ты была права – дневник был лишь крючком. И те кто его ставили, слишком хорошо знали меня, – удивительно спокойно сказал Раф, потом хмыкнул: – А вот твои боевые действия в их планы не входили…

– Восприму это как комплимент, – заулыбалась я.

– Это он и есть, – ответил Раф и махнул рукой, словно смахнул тень с плеч: – Отправляй!

Я набрала сообщение в What's Up, чувствуя веками, кожей, сквозь одежду, что Раф смотрит на меня, и горячая волна закручивалась в животе и бёдрах, а пальцы то и дело попадали мимо нужных кнопочек, потому что в голову лезли мысли о другом. Я – глупая, ему же нельзя, он раненый! – твердила я себе, но всё равно пылала и хотела его до спазма в животе. Наконец, отправив сообщение папе, я подняла глаза. Раф и правда на меня смотрел. Жадно и ласково – не думала, что это возможно одновременно. Кровь прилила к моим щекам – как же это было приятно – просто сидеть в полуметре друг от друга и быть, молчать и слушать сердце. Раф протянул к моей щеке руку. В дверь постучали.

Снова невовремя! Даже в уединённом номере, в километрах от мегаполиса и бурной жизни, нам не дают покоя…

– Открыто, – ответил за меня Раф.

– Тут конфеты и вещи, – отрапортавал свежелицый бугай, явно внучатый племянник Ильи Муромца с чемоданом вместо палицы. – Ой, а это комната Любови Алексеевны? Или я ошибся?

– Да, это комната моей жены. Оставьте вещи у порога, – сказал Раф так, словно попробовал вновь забытое словосочетание на вкус и понял, что оно ему нравится.

И мне совсем расхотелось ругать посыльного за то, что привёз необходимое не вчера, а лишь сегодня к вечеру. Какая, собственно, разница? И я промолчала.

Юный бугай плюхнул чемодан и пару белых пакетов на ковролин и закрыл за собой дверь.

Раф посмотрел на меня вопрошающе:

– Любаш, ты не против, что я так сказал?

Я с улыбкой покачала головой. Раф привстал, невольно морщась, коснулся моей кисти, поднёс её к губам, глядя в мои глаза и заставляя трепетать.

– Возможно, я слишком тороплюсь. Ты скажи, я пойму. И в таком затрапезном виде, как у меня, не принято говорить о высоком…

Во мне всё замерло от предвкушения радости, сердце приготовилось танцевать в груди танец маленьких ошалевших лебедей, и от зашкаливающего волнения я ляпнула невпопад:

– О высоком лучше всего говорить голыми, но у тебя повязка, так что всё равно ничего не выйдет. В смысле голыми… В смысле… Ох, не слушай меня, у меня приступ косноязычия. Я… О, нет, говори, пожалуйста!

Удивительно, но Раф не засмеялся и не бросился спасаться от меня, сломя голову. Он улыбнулся, как маленькой, затем набрал в грудь воздуха, и его улыбка стала восхищённой. А потом мой прекрасный испанский идальго произнёс с той же торжественностью, с какой начинал:

– Это несколько запоздало. Это немного несвоевременно. Может быть, рано. Но я думал. И решил. С некоторых пор я ничего не хочу ждать. Я хочу жить прямо сейчас, – он слегка охрип от волнения, сжал мои похолодевшие пальцы ладонями. – Люба… Любаша, скажи, ты будешь моей женой?

Мои ноги стали ватными, а сердце разлилось в груди, всё красивые и правильные слова вдруг потерялись, и я пробормотала:

– Я уже… Всегда. То есть я – Да!

Раф потянулся ко мне целоваться, но его счастливое лицо исказилось от боли, он схватился за бок, я поддержала его, чтобы не упал с кресла. Дверь снова распахнулась. Тот же бугай, чтоб его!

– Ой, а шоколадные сырки тоже сюда?

Мы сказали недовольным хором:

– Сюда!

А потом посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Всё у нас не как у людей. Зато без штампов. И по-настоящему!

1М. Булгаков «Мастер и Маргарита»