Глава 41
Любовь зла!
Когда её не любят! Когда любовь пытаются делить на неделимое. Когда страдание оказывается важнее настоящего момента. Он посчитал, что мне не понять… Я понимаю всё, но я так больше не могу. Да, я люблю его! До безумия, до отчаяния! Ему нужно время? Пусть… Возможно, ему понадобится ещё пара-тройка столетий, чтобы перестать страдать? Ладно. А я пока буду просто жить. Как умею.
Надеюсь, зарёванные глаза в офисе не заметят, я старательно замазывала консилером круги под ними. На всякий случай бумажными платочками полна сумка. Я провела ладонями по своему не слишком шикарному столу, включила монитор. Тут всё знакомо – зеркало, фото моих самых лучших на свете сырков, пятно от кетчупа за грамотой в рамке, вот эти синие папки в шкафу, стулья, расставленные вокруг небольшого стола, примыкающего к моему. Я на них знаю каждую царапину, сама и поставила половину.
– Любовь Алексеевна, там Юрий Николаевич с отчётом, – заглянула в дверь Лида.
– Прекрасно, пусть заходит, – сказала я, предчувствуя грядущую лавину проблем, жалоб и объяснений в стиле «я ничего не мог поделать». Ну, ничего, будет кому голову оторвать, настроение самое то! Даже готова сунуться к конкурентам-закупщикам с боем, ещё посмотрим кто кому череп проломит, мой супер-болтик теперь всегда со мной…
Пока Юрий Николаевич мешкал, я рявкнула по внутренней связи:
– Лида! Марина Андреевна пусть готовит отчёт по бухгалтерии!
– Да я всё консилидировал, – внезапно бодро сообщил наш вечно унылый интеллигент и воодрузил на стол кипу бумаг. – Это на подпись вам, новые. А вот отчет по деятельности компании «Творожное солнышко» за время вашего отсутствия.
Я удивлённо подтянула к себе бумаги. Это были договоры с молочниками по той схеме, что мы разработали с Рафом и подписали у Хорькова. Опять Раф?! Глаз задёргался. Я поджала губы куриной попкой и вчиталась в документы, выискивая промах. Ничего! Всё было идеально.
– Пока вас не было, Любовь Алексеевна, я посмел взять, так сказать, бразды правления на себя. Рафаэль Маркович сказал, и я дерзнул…
Дерзнул он!
– Продажи упали? – рыкнула я тоном Медузы Горгоны.
– Нет, даже поднялись, к тому году.
– А в сравнении с 1913-м до Октябрьской революции? – пошутила я.
– Зачем? – моргнул Юрий Николаевич.
Я фыркнула:
– Чувство юмора прокачивайте, полезная опция.
– Ах, это! – мой И.О. расслабился и, распрямив плечи, принялся отчитываться дальше: – Хорошая шутка, Любовь Алексеевна! Кредиты выплачены. Годовой и квартальный отчёты сданы, бюджет на следующий год рассчитывает Марина Андреевна, но потом вам покажет черновики. Подписан контракт с локальной сетью «Троечка», это значит, нам надо увеличивать объём производства. И расширять склад.
– А чего ждёте? Почему не договорились об аренде? – вообще похвалить надо было, но очень уж рычать хотелось.
– Сегодня назначена встреча с владельцем соседних с нами территорий в Саларьево, Мустафой Хоризом.
Саларьево. Моё сердце болезненно дрогнуло. Но ответила я по-прежнему с львиным рыком:
– Давно пора. Во сколько?
– В пятнадцать-сорок. Вы хотите поехать?
Сердце в груди снова кольнуло. Хотя что ж это я, теперь свои сырки заброшу? Нет, просто объеду тот участок седьмой дорогой. А то опять будет думать, что навязываюсь. В глазах зачесалось. Вообще хотелось сесть за руль Феденьки и погнать куда глаза глядят, по трассе. Я глотнула остывшего чаю и строго спросила:
– А с поставщиками сегодня нет встреч?
– Так всё порешали уже. Вы недовольны, Любовь Алексеевна?
– Да нет, всё нормально. Спасибо за работу!
Юрий Николаевич просиял.
– Рад стараться! Как ваши семейные дела, утряслись? Выглядите вы сегодня, как никогда, потрясающе!
– А значит потрясающе я никогда не выгляжу?! – Я сразу посуровела и сдвинула брови.
И он попятился:
– Ясно, я потом зайду. За договорами с подписью.
Молодец, спас голову. Глаза мои всё ещё чесались. Я уже вторые сутки не вижу Рафа… Я умираю без него. Но если он ещё раз назвал бы меня Ташей во сне, я бы умерла скорее. Я снова нажала на кнопку внутренней связи:
– Лида, тащи сюда все сырки, какие есть, кофе со сливками. Мою поллитровую кружку. И напечатай официальное письмо по расторжению временного трудового договора с Рафаэлем Гарсия-Гомесом.
– Причина какая, Любовь Алексеевна?
– Мы больше не нуждаемся в услугах охранника, – буркнула я. – Сформулируй как-нибудь сама. И в бухгалтерию отдай для рассчёта.
– Утрата доверия подойдёт? – ляпнула Лида.
– Ты хоть когда-нибудь головой будешь думать?! – рявкнула я от души. – Лида, какая утрата доверия?! Я что, президент Российской Федерации?!
– А я б только за! А что, Собчак можно, а вам нет? – начала секретарша, видимо утратив чувство самосохранения. Но услышав моё пыхтение, переходящее в раскатистый рёв, быстро пришла в себя: – Всё-всё, Любовь Алексеевна, молчу-молчу… Хотя я за!
И отключилась.
Вот жеж! У всех секретари, как секретари, а у меня клоун… Распустила! Закручу гайки! Дресс-код введу и никаких больше розовых прядей, дредов и обращения «Любочка» к директору. Тем более что хорошего настроения в ближайшее десятилетие у меня не предвидится! Он даже не искал меня! Он… Нет, работать, только работать!
Я взяла из стопки договоры, ожидающие моей подписи, и застыла, от неожиданности раскрыв рот. Я же больше не Соколова, а Гарсия-Гомес. И российского паспорта у меня пока нет, только заграничный, да ещё и дипломатический! И что теперь с этим делать?! С подписями, с документами?! Разводиться?.. Боже! Я громко вздохнула и уронила голову на руки. В приёмной раздался шум.
– Подождите, Любовь Алексеевна занята, стойте!!! – Это Лида.
Дверь распахнулась, и появился КАМ всея Руси, мой бывший Влад. Только его тут не хватало!
– Люба! – с ходу выкрикнул он. – Ты куда пропала?! Я звоню-звоню… Хоть бы раз перезвонила.
Ух ты, какие мы гусары!
– Где ты была?! – возмущённо продолжил Влад.
А я подумала, что обещала Вселенной не врать, но вот пока прообещалась, начать, что ли, сегодня? Как говорится, живём настоящим. И я ответила:
– В Иране.
– Где?! – Импозантность с Влада слетела мигом, и выражение его лица стало глуповатым.
– В Иране, – повторила я, – прокатилась от Тебриза, к Исфахану а потом уже через Дубай в Москву.
– З-зачем? Что ты там делала?
– Замуж выходила, – ответила я, и тут моё сердце упало в желудок, или в пятки, или вообще на пятый этаж, к соседям снизу, – в дверном проёме, за спиной Влада показался Раф. Красивый невероятно, бледный, но расчёсанный, чисто выбритый, в элегатном костюме и бежевом пальто из верблюжьей шерсти. В руках тонкие кожаные перчатки. Смерти моей хочет…
– За кого? – не унимался Влад, опускаясь на кресло для посетителей.
Я только собралась царственным кивком указать на Рафаэля, как тот вошёл уверенно, почти не сгибаясь, и, глядя мне прямо в глаза, заявил своим бесподобным бархатным баритоном:
– За меня.
В раскрытые двери заглядывала ошарашенная Лидочка, Марина Андреевна, как всегда увешанная бижутерией, как выставочный стенд в стиле Нью-Эйдж, и лохматый Вася из снабжения.
– Люба, я не понимаю, кто это?! – подскочил с кресла Влад. – Как ты могла? Как он посмел?
Одним движением Раф вдавил его плечо так, что атлетически сложенный Влад плюхнулся обратно в кресло.
– Посмел. Я – Рафаэль Маркович Гарсия-Гомес, – и не сводя с меня глаз, спросил: – Кто это, Любовь Алексеевна? Не изволите представить?
Взгляд Рафа действовал на меня гипнотически, я будто уплыла в тоннели за его карими радужками. Стоило взять себя в руки, чтобы вернуть полный достоинства тон и сказать:
– Это Владислав Андреевич Мартынюк, мой бывший жених, мененджер по ключевым клиентам компании Тримм-Тиль-Бан.
Огненные всполохи мелькнули в глазах Рафа.
– Уж не вашего ли конкурента?
И до меня вдруг дошло. Я с прищуром посмотрела на Влада:
– Послушай, Влад, а не ты ли слил мою базу данных своим, а?
Влад гордо вскинул подбородок.
– Что за ерунда, Люба? С чего бы мне этим заниматься?
Воспоминания того вечера, когда я встретила Рафа в метро, вспыхнули ярко и чётко.
– Ты меня подвозил, Влад, помнишь? А ведь флэшку я так и не нашла потом. Думала, потеряла в метро… Ты точно не находил, а? Такую…
Влад покрылся красными пятнами и всё-таки встал. Дёрнул себя за кончик уха, он всегда так делает, когда врет.
– Никаких я флэшек не видел!
– Ну, ты даёшь, Влад, – пробормотала я, опешив, – не пойму, зачем? Мы же были друзьями!
Влад поджал губы:
– Какие там друзья?! Ты должна вернуться ко мне, Люба! Ты знаешь меня давно, я не какой-то там первый встречный проходимец!
– Особенно после этого, – усмехнулся Раф.
Я встала, упёрла руки в боки и прорычала:
– Итак, Влад, я слушаю. Мотивы!
Влад зло прищурился:
– А что? Разве не ясно?! Из-за твоей дурацкой фирмы мы и разошлись! Зачем тебе, красивой женщине, самостоятельность?! Я всегда был против, всегда! И если ты разорилась, попереживала бы немножко… и мы сновы были бы вместе!
– Ага, и квартиру потеряла бы, да?
– Да мне плевать на твою квартиру! Мне на тебя не плевать! Я хочу, чтобы ты была со мной. И всё! Даже такими методами, если другими ты не понимаешь! В любви все способы годны!
– Даже подлость? – мрачно спросила я.
– Это не подлость, это…
– Уходи!
– Люба, я не…
– Уходи, – твёрдо сказала я.
– И флэшку верни, – добавил Раф, преградив выход широкой спиной.
Влад нервно закопался в сумке, нашёл мою зелёную флэшку с попугайчиком и с лязгом хлопнул её о стол. Глянул ненавидяще на Рафа и шикнул:
– Только встреться мне ещё!
– Молись, чтобы нет, – спокойно ответил Раф, и Влад вылетел из кабинета.
Зевак в приёмной прибавилось: там уже тянули шеи уборщица и Юрий Николаевич. Раф закрыл дверь перед ними. Посмотрел на меня. Я отвернулась к окну. Не могу, сейчас расплачусь! Он подошёл сзади. Обнял за плечи. Я чуть повела ими. Он не отпустил.
– Прости меня, Любаша! – слишком ласково, трогательно.
Я закусила губу, ком подкатывал к горлу. Но я не расплачусь. Раф поцеловал меня в макушку. Расплачусь… точно. Сглотнула.
Он развернул меня к себе. Я не стала смотреть в глаза.
– Я тебя не ждала.
– Почему? Как я мог не прийти? – Он наклонился.
Я громко выдохнула и решилась-таки поднять ресницы, процедила куда-то ему в переносицу:
– Я никому не позволю на меня кричать.
Он виновато пожал плечами:
– Прости, я сорвался. Ты же понимаешь…
– Нет, – крикнула теперь я, – не понимаю. Мне не дано! Ты сам сказал!
Я выставила руки, оттесняя его от себя. Раф удивился, но выпустил из рук. А я сказала, набравшись духу:
– Тебе нужно время? Оно у тебя есть. Но я никогда не стану гранью в любовном треугольнике, жива ли – нет, не важно. В сердце или есть любовь, или нет. Я не стану «ташезаменителем»!
– Но при чём тут… – опешил он.
– При том, – сказала я спокойно на этот раз и посмотрела в его глаза. – Если ты хочешь страдать, ты будешь страдать. Пока тебе не надоест. А я люблю жизнь. Я хочу жить. И я хочу всего. Или мне ничего не надо.
– Но я люблю тебя, Люба, – сказал Раф. – Ты мне нужна!
Наклонился ко мне, собираясь поцеловать. Моё сердце забилось, выскакивая из груди, голова закружилась от его близости, от его запаха. Но я отвернулась и отшагнула назад, уперевшись в подоконник.
– Вот и проверь это для себя. У тебя есть время. Пока.
Раф нахмурился, не понимая.
– Но ты нужна мне прямо сейчас.
– А я не могу, чтобы во сне ты называл меня Ташей. Я не могу, чтобы меня принимали, как должное.
– Чего ты хочешь, Люба? – изумился Раф.
И я ответила:
– Всего! Но настоящего!
* * *
В чёрных влажных глазах Любы стояло страдание. Я впервые его увидел. Свет, разреженный болью. То самое страдание, которое она так ненавидит. По моёму сердцу полоснуло – я её заразил этим?! Я назвал её Ташей?! Чёрт! Ума не приложу, как это вышло! Я даже не помню, чтобы она мне снилась!
Но ведь я сказал, что хочу быть с Кнопкой, что люблю её! Что я женюсь?! Разве это не всё? И тут вдруг внутренний слух выловил «Я, Я, Я…» Я даже сморгнул от неожиданности. Чёрт! А Кнопочка стояла напротив такая несчастная, маленькая, но гордости хватило бы на двух орлов. Тут я и осознал, что речь не про меня, а про неё, вообще-то. Я – идиот! Снова «Я», здравствуйте…
– Чего хочешь Ты, Люба? – спросил я, готовый выполнить любое её требование.
За эти два дня я чуть не сдох. Сначала было недоумение, потом раздражение. Лёжа под капельницей, я прислушивался к шагам за дверью. Я ждал, что она вернётся. Но она не пришла и после перевязки, и с наступлением сумерек. Я так ждал, что даже не позволил тётке, которую Кнопка смешно называла мадам-прапорщицей, убирать постель в нашей комнате. Не вернулась. И мне стало нечем дышать.
Солнце выключили, я снова остался один. Невыносимо один. Это было неправильно! И я разозлился. Сначала на себя, потом на неё, потом снова на себя. Какого чёрта стоило дразнить светом, чтобы затем снова захлопнуть дверь в чулан и выбросить ключ?! Я чертовски разозлился. Поругался с ней, с собой и с Богом. Как будто это помогло!
Хотел позвонить, и вдруг понял, что у Кнопки нет телефона. Дозвонился Соколову. Он буркнул: «Люба не рядом. Извини, занят». Собрался поехать, и вдруг на пороге скрутило так, что сполз по притолоке. Еле доковылял до кровати обратно.
Сёмин кинулся за врачом. Тимур Степанович нахмурился и сказал:
– Э-э, брат, лежать! Рано я тебя похвалил. Надо ещё одно переливание сделать, – и посмотрел на дверь, словно, как я, ждал, что заглянет Кнопочка.
Да-да, она и лекарство, и жизнь, и выпинывающий из серого спокойствия раздражитель. С разноцветной табличкой на лбу, прямо над озорными глазами. А на табличке пляшущими золотыми буквами написано: «Какая нафиг апатия?! Живи, блин!» Именно так, с недипломатическими и некорректными междометиями. С любопытным носом, ямочками на щеках, с нежностью и теплом лебяжьего пуха. С сырками и конфетами за спиной, и шуткой на всякий случай. Неправильная и слишком живая. Этим и тянет… Я сам живым становлюсь. И это жуть как было хорошо! А без неё чуть не сдох. Тоска. Муть. Серость.
Я день отлежался и пришёл. И опешил: какой-то хлыщ заявляет права на мою Кнопку?! Только чёртов ноющий бок спас его от того, чтобы я его за шкирку не вынес из её драного кабинета. Беглого взгляда достаточно, чтобы понять – тут нужен ремонт. На который у Кнопки нет денег. А у меня есть.
– Я хочу всего! – задрала подрободок Кнопка, взглянула с вызовом мне прямо в глаза, как пионер на буржуина. – Но настоящего!
И отвернулась, нервно дёргая руками, словно не знала, расплакаться или убить кого-нибудь. А разве я вру? Я правда чуть не сдох без неё.
– И не сейчас, – добавила она, всхлипнув. – Тебе нужно время.
С чего она взяла?! Люба глянула мельком и опять отвернулась. Красивая, маленькая, глупая, она сама не знает, чего хочет! А я знаю!
Повинуясь инстинкту, я шагнул к ней, ладонь положил на шею, резко развернул к себе, другой поднял подбородок, чтобы не убежала, как только что, и впился в её губы. Кнопка попробовала отпрянуть, не вышло. Она затрепетала и ответила, поддалась мне, а потом обмякла, так и не зная, что делать с руками. Долгий поцелуй пробежал электричеством по моему телу, напоминая, что живой. Я чертовски живой! Ещё удерживая её подбородок пальцами, я взглянул в глаза моей Кнопки и сказал прямо:
– Я знаю, чего хочу. И я вернусь.
И ушёл стремительно. При ней не согнусь, хотя снова скрутило. На жалость давить не в моём стиле. Потом уже в коридоре схватился за бок, опёрся ладонью о стену и громко выдохнул. Секунду дал себе на передышку и быстро пошёл к лифту. Двери закрылись за мной. Я нажал на первый этаж. Электричество возбуждения в теле смешалось с болью, но мне было пофиг.
Хочет всё? Будет ей всё! По порядку!