Глава 44

Трасса была забита фурами и легковушками, беспрестанно шёл снег, и за рулём ни на секунду не пришлось расслабиться. Так что к маме я приехала смертельно уставшая, практически без задних ног. Я ввалилась в коридор с пакетами и не в состоянии особо шевелиться – сама, как подарок, – принимайте, распаковывайте. Мамуля запричитала, засуетилась вокруг меня.

– Ох, Любаша, Фарушка, как же я волновалась! И без шапки! А я жду-жду, но звонить боялась, чтобы от дороги не отвлекать. Всё остыло, сырники твои любимые, рис, курочка… Сейчас разогрею…

– Потом. И тебе нельзя волноваться, – бухнула я и, уронив пакеты на пол, прильнула к маме, носом в родной, любимый запах, в тепло и мякушность маминой щёчки. – Соску-училась…

– Малышка моя!

Мы с мамой одного роста, и волосы одинаково тёмные и пышные, только у неё острижены чуть выше плеч. Для её возраста стильно. Она вообще всегда следит за собой, ведь работает с людьми – моя мама экскурсовод, страстно влюблённый в Ярославль с его древностями. До сих пор каждое утро, как Мороз-Воевода дозором, обегает набережную перед работой и даже в выходные, здоровается с золотыми маковками храмов и Волгой. Она и меня приучила любить наш старинный, исторически богатый город.

– Сырников хочу, – призналась я. – Остальное не могу, мамусь. И в душ. И спать.

– Конечно-конечно. Ах, а шуба у тебя какая потрясающая, королевская! – всплеснула руками мама, когда я от неё отлипла.

Я только кивнула и позволила себе размякнуть окончательно. Приятно, когда ты взрослая, а немножко можно побыть маленькой. Раньше меня раздражало, когда мама бросалась с порога меня опекать, а теперь млею и радуюсь. Наверное, это и есть основной показатель взрослости – не доказывать родителям, что ты уже ого-го, а смиренно и счастливо принимать то, что для них ты останешься вечным ребёнком.

Как замечательно было вместо шубы и делового костюма влезть в ночнушку и уютные тапочки, вымыть руки маминым особым мылом ручной работы, а потом сонно кунять носом в кухне над сырниками с изюмом, макать их в сметанку «из монастыря» и поливать мёд, пить из любимой кружки со снегирями чай и слушать мамины рассказы про коллег, соседей и новый спрей с шунгитом, «который просто чудо что с волосами творит»!

– Малышка, ты вроде осунулась и при этом похорошела, – заметила мама. – Парадоксально, но факт!

– Устала просто, – зевнув, сказала я и подумала, что, наверное, моя любовь к сырникам, которые мама делает просто волшебными, переросла в сырковый бизнес. Всё, что творожное, – моё. Просто я такие сырники стряпать до сих пор не научилась, зато нашла выгодное замещение. Практически, как Камамбер подмосковного разлива.

– Ты только на завтра или на воскресенье тоже? – с надеждой спросила мама.

Я махнула рукой:

– На все выходные, гулять – так гулять! – а сама подумала с ленивой тревогой, кто же будет подарки от Рафа принимать? Или на подарки тоже объявлены выходные? Знала бы, куда, сообщила бы, что меня нет дома. А так пришлось Сёмина предупредить, хоть он и не признался, что с Рафом общается, и Алевтину Петровну из квартиры напротив попросить, если кто будет меня искать, звонить на новый телефон. Оформила уже номер на фамилию Гарсия-Гомес. Кажется, привыкну скоро…

– Ах, как замечательно! Погуляем вместе, пообщаемся! – воскликнула мама. – Тут у нас выставка сейчас открыта интересная, мой друг организовал, может, помнишь, Аркадий Семёнович, психиатр. Это картины психически больных людей. Очень необычная выставка, есть на что посмотреть и о чём подумать… Ой, что это я всё о себе?! Как у тебя дела, Любушка?

– Всё хорошо, – пробормотала я. – Вообще всё. Давай я тебе завтра с утра подробности расскажу, а то сейчас засну прямо лицом в тарелке.

– Ну конечно-конечно, куда ж – столько ехать в метель! – заахала мама.

– И по пробкам, – добавила я ещё пару капель в сироп жалостливости, потому что никак не могла решить, о чём врать, а о чём правду говорить. И ведь собиралась не обманывать больше, но как быть? При рассказе об Иране маму хватит удар. Называется: почувствуйте себя моим папой – рассказывать есть о чём сутками, но лучше промолчать. Эх, нелегко быть дочерью подполковника внешней разведки!

* * *

Однако с утра беседа тоже не задалась. Во-первых, монастырская сметанка подкачала, или мой желудок после всех стрессов перестал работать правильно. В общем, мне опять стало плохо. Но я включила воду погромче, чтобы мама не распереживалась и не обиделась на своих монахов, с неё станется. Я вышла из санузла, предварительно приведя себя в человеческий вид, и раздался звонок. Мама уже стряпала что-то на кухне, а мне хотелось зажать нос от аппетитных запахов, которые почему-то были ужасными. Мама, уютная, розовенькая, как зефирка, в своём переднике с оборками, вытерла руки и сняла трубку. Лицо её быстро приобрело оттенок тревоги и ужаса. Я насторожилась и услышала:

– Да ты что?! Вот мерзавец! А казались приличными людьми! Ну как можно?! Конечно, Сонечка, я тебя поддержу, друг мой! Сейчас и приеду, только прости, ненадолго, у меня Любушка приехала… Ага.

– Что случилось? – поинтересовалась я у мамы.

Она поджала губы и с присущим ей интеллигентным негодованием принялась рассказывать:

– Соня… Ну, ты же помнишь мою Соню, Софью Вячеславовну с прошлого турбюро, да? – заручившись моим кивком, мама продолжила. – Ей от брата достался домик в районе «ЗаВолга», ну она и стала квартиру сдавать, а туда перебралась. Думала, пожить в покое, на природе на пенсии. А соседи, которые через двор, домину отгрохали, дворец настоящий, купили прилегающий участок, расширились. И всё было хорошо, пока не явился их блудный сын, так сказать, наследный принц. Он всю неделю Соне не даёт спать: жужжит пилой, стучит чем-то. А только что на машине половину забора ей снёс, да наглый такой! Соня в ужасе, рыдает. Она же одинокая и поддержать некому. Я быстренько сбегаю, чтобы она хоть не одна с этими зарвавшимися богатеями разбиралась, ладно? Она полицию хочет вызвать, но боится, как бы на неё всё не перевернули без свидетелей. Знаешь, как бывает с нынешними порядками – суд может постановить, что человек сам себя переехал… Прости, девочка моя, но я должна!

Я слегка поморщилась. На моей памяти тётя Соня всегда находила, с кем поссориться, и при том была несчастной сироткой, в которой в периоды кризиса просыпался бык с рогами. Учитывая гренадёрский рост и вес, я бы не сказала, что ей нужно помогать. По-моему, она так просто живёт. Но мама со своей гипертонией и неисчерпаемым чувством дружеской ответственности всё равно вознамерилась разбираться с неизвестными хамами. И потому я предложила:

– Мамуль, погоди, я тебя отвезу.

– Да мне неловко, отдыхай!

– Всё нормально, потом погуляем вместе по твоей любимой набережной, ладно? После того, как твою нервную Соню спасём от буржуинов проклятых.

– Ну хорошо, Фарушка. Отвези меня. Но там мы сами справимся. Ты что-то бледненькая сегодня, личико совсем осунулось, щёчки опали.

– Это ж хорошо! – подмигнула я маме. – А то что я за красавица я буду – лицом поперёк себя шире?

– Всё-таки надо кушать, – вздохнула мама. – Ты вчера даже к сырникам еле притронулась.

Про «кушать» только не сейчас!

Я была рада-радёхонька улизнуть из кухни и жутких запахов. Всё-таки что-то со мной не так…

Уже в машине мама сказала:

– Признаюсь, Любушка, я рада, что ты со мной едешь. У тебя характера больше, в отца. А я всегда перед хамством теряюсь. Меня может трясти всю от гнева, а сказать мало что получается.

– От того и давление, мамочка. А ты попробуй как-нибудь гавкнуть от души, а то и пнуть. Помогает.

– Это не интеллигентно, Фарушка, – вздохнула мама.

Мне вспомнилась Таша со всем, что она хранила в себе, и к чему это привело.

– Знаешь, мам, иногда нужно забить на интеллигентность. Просто жизненно необходимо! И высказаться!

Только я хотела добавить про папу, как мама показала на поворот за мостом, у старой церкви с Адмиралом Ушаковым на большой фреске на стене и черными якорями на внушительных цепях.

– Нам сюда. Прямо по Тверицкой набережной. Тут близко, пятый участок отсюда.

Дорога здесь была порядком разбитой, и я поехала осторожно, объезжая заледеневшие лужи. Мы проехали грандиозный дворец из тёмного камня, окружённый коваными решётками, с бронзовыми китайскими львами во дворе, пирамидами можжевельника и шарами остриженного самшита, зеленевшего в снегу. Впечатляло! Я удивилась, что в наше время люди до сих пор строят в стиле петербургских особняков. Правее участка с изящной оградой простирался ещё не освоенный кусок земли, на стыке которого и с улицы зияла дырища – кто-то не вписался в поворот. Видимо, с пьяных глаз. Нувориши ещё не так умеют! Со двора за косым сараем слышались яростные выкрики. Мы подъехали к чудом выжившим голубым с ржавчинкой воротам напротив квёлой березки.

– Ну, пойдём выручать твою Соню, – нехотя сказала я. – Хотя она сама кого хочешь с афальтом сравняет, если выберет нужный режим.

Мама покраснела.

– Люба, ты можешь не ходить, я попробую сама…

– Ага, сама, – пробурчала я. – Может, у тебя в сумочке спрятана очень интеллигентная складная бита? Или дамский водяной пистолет для самообороны?

Мама хлопнула ресницами.

– Н-нет.

– Мужчина тебе нужен, – начала я издалека. – Вот если бы ты попросила папу…

– Он бы обязательно что-нибудь мне солгал! – выпалила мама, покраснела ещё гуще и, бодро выпрыгнув из машины, умчалась к подруге. Эскапизм в чистом виде.

Мне не хотелось вступать в чужие, ненужные разборки, но что поделать? Мама за своих друзей горой даже в прединсультном состоянии. Придётся и мне за компанию участвовать. Но потом всё-таки проведу с мамой воспитательную работу, хотя вряд ли поможет.

Я по привычке сжала в кармане шубы мой супер-болт на шерстяной нитке от ковра. Мало ли какие там мордовороты на тётю Соню наехали? А с этим талисманом я себя чувствую почти супер-героем. Ещё бы! Из таких передряг мы с ним вместе вышли! И с Рафом… Я вздохнула, чувствуя лёгкое головокружение. Отчаянно захотелось его увидеть. Где же он сейчас?!

Я пикнула кнопкой сигнализации, заблокировав замки на Феденьке, и пошла через двор к разгорающейся сарайной битве. Прошла мимо кустов смородины с меня ростом, обогнула разлапистую ёлку и засвительствовала спектакль, акт второй, приближающийся к кульминации. Перед гневно подпрыгивающей в сизом пальто, похожем на стёганое одеяло, тётей Соней и неизвестными тремя другими грудастыми бойцами за права и территорию «сироты», моей растерянной мамой, элегантно неприемлемой в такой ситуации, на месте поваленного забора стояла высокая, красивая, южного типа женщина уже не юных лет, похожая на танцовщицу фламенко пламенным взглядом и ритмичной стройностью. Она перекрикивала тёток и жестикулировала так, словно это был не Ярославль, а Мадрид. Ей в руках явно не хватало кастаньет, а точнее алого плаща торреадора и заострённой пики, чтобы вонзить в выпуклый, почти с залысинами лоб рыжеватой тёти Сони. Впрочем, на выломанный из забора деревянный костыль южанка уже поглядывала очень опасно. Кого-то она мне напомнила… Снулый ботан в замшевой куртке выглядывал из-за чёрного танка-джипа, а из глубины заснеженного двора на выручку южанке спешил пожилой грузный мужчина, ни дать, ни взять Пабло Пикассо в китайском пуховике. Дурдом…

Я вздохнула, борясь с желанием развернуться и уйти. Но вдруг рослая тётя Соня сместилась вправо, и мурашки пробежали по моей коже – в самой гуще междоусобицы я увидела того, от кого моё сердце мгновенно забилось сильнее и заалело, как расцвётший под снегом цветок японской сливы. Там был мой Раф. В свитере с оленями и джинсах, со странными стеклянными очками, сдвинутыми на лоб, с перчатками, торчащими из кармана, и в спортивных ботинках.

– Я сказал, что мы восстановим забор, – сказал он своим потрясающе спокойным баритоном. – В понедельник придут рабочие и всё восстановят, я уже договорился.

– А до этого кто мне гарантирует безопасность? Неприкосновенность? Ваши ротвейлеры будут ко мне в дом запрыгивать?! Я должна с опаской из двери выглядывать, чтобы не разорвали?! В моём собственном дворе?! – вопила тётя Соня.7d423c

– Да, – смущённо встряла моя мама, – будьте любезны, сделайте что-то с собаками.

– Вы видите здесь собак? – невозмутимо, но не слишком довольно спросил Раф и вдруг заметил меня.

Прикосновение карих глаз, изумление, радость, и мгновенно искра электрического тока пробежала по моему телу, включила каждую клетку, сделав мир объёмнее, ярче и… смешнее. Я решительно отодвинула тётю Соню, воскликнувшую:

– О, Люба, скажи им, ты ведь…

Не отрывая от Рафа глаз, я подошла к нему, встала рядом, напротив оголтелых женщин, скользнула пальцами в его ладонь и почувствовала, как он сжал мою руку, слегка оторопевший от неожиданности, восхищённый, с зарождающейся улыбкой в уголках губ. Я улыбнулась в ответ.

– Люба, ты чего? Он… – визгливо начала тётя Соня.

– Всё, что он обещает, он выполняет, – твёрдо сказала я. – Успокойтесь, Софья Вячеславовна.

– Ты что, ты… Ведь он… – фыркнула мамина подруга.

– Без «но». Если он что-то делает, значит, это нужно. И он поступает всегда правильно, – перебила я её, поднимая на Рафа глаза и чувствуя, как растворяюсь в тепле руки, в его близости и в счастье, что он сейчас не в Японии постигает искусство рукопашного боя и не в пустыне Сахара ищет клады, оазисы и миражи, а тут, рядом со мной. Настоящий, живой, невероятный. Раф подмигнул мне, и его лицо осветилось самой красивой на свете улыбкой. А я подмигнула в ответ. Вместе мы банда!

У прочих участников «Тверицкой битвы за забор» с обеих сторон раскрылись от изумления рты и пропали слова брани.

– Кто это, Раф? – спросила недоумённо «танцовщица фламенко».

– Да, это кто, Рафаэль? – пробасил подоспевший пожилой мужчина.

Раф обнял меня за плечи, посмотрел так, как только он умеет, ласково и глубоко, проникая в самое сердце, а затем обернулся и сказал:

– Мама, папа, познакомьтесь. Это моя жена, Люба.

А я сказала, выцепив взглядом среди грудастых дачниц свою маму:

– Мамуль, прости, не успела тебе сказать с утра. Я замуж вышла. Знакомься, это Рафаэль.

И тут было бы самое время для занавеса, потому что и в финальной сцене Ревизора вы не встретили бы настолько выразительных лиц, но у меня внезапно закружилась голова и скрутило желудок, и выпалив:

– Секундочку, – я бросилась за сарай.

Операция «Знакомство с родителями», похоже, была провалена в самом зачатке. Они теперь могут подумать, что меня тошнит от одного их вида… Аллес капут! Где этот чёртов платок?! Вот он… Ой, а шубу я не испортила?! Боже…

– Что с тобой, Кнопочка? – послышалось за спиной взволнованное Рафа. – Малышка?

– Любушка, доченька, тебе плохо? Нужна скорая? – мамино с интеллигентным придыханием.

– Да всё в порядке, это токсикоз! Люба ждёт от Рафаэля ребёнка, – папино…

Стоп, а он откуда тут взялся? И о чём это он?! Я же наврала ему… или нет? Я подняла глаза и увидела безудержный восторг в глазах Рафаэля:

– Кнопочка, милая, родная, это правда?!

Голова у меня закружилась ещё сильнее, всё поплыло, но кто-то меня поймал, большой и грузный, пробасивший в самое ухо:

– Каррамба, я что, дедом буду?!

Я моргнула, понимая, что меня держат на руках, и сказала в большой нос имени Пабло Пикассо:

– Надо купить тест…

Но отчего-то все и без теста уже были счастливы. А мне, кажется, совершенно, ни капельки нельзя врать, потому что Вселенная воспринимает всё буквально. Или это чувство юмора у неё такое?