Глава 32

— Мама, я дома! — громко крикнула Настя и привычным движением кинула ключи на полочку.

Из кухни доносились звуки песни группы Queen «We are the champions», мама довольно громко подпевала и гремела посудой, но то, что пришла дочь, услышала и крикнула, позвала к себе.

— Привет, родная. — Лариса Ивановна чмокнула дочь в щёку и продолжила печь блины. Но музыку потише сделала, намекая на разговор. — Завтракать будешь? Выспалась в пути или пойдёшь отдыхать?

— Завтракать буду, устала, но спать не буду, перетерплю, — машинально ответила девушка и, ополоснув руки под краном, уселась за стол. Сил хозяйничать не было, она решила просто подождать, когда мама закончит, и уже с ней поесть.

Для восьми утра мама выглядела неприлично бодрой и свежей, на голове уже красовались зелёные бигуди, на лице — лёгкий утренний макияж, а на попе — вот это поразило девушку больше всего! — короткие шорты необычного кроя. Ни тебе замызганного халата с невнятным рисунком, ни унылого выражения, ни бурчащих недовольных ноток в голосе стопроцентной совы, поднятой в несусветную рань.

Борька как–то пошутил, что утреннее пробуждение мамы больше напоминает ритуал экзорцизма, и всё, фразочка прочно вошла в обиход семьи. Обычно по утрам мама улыбкой не радовала и щеголяла демоническим настроением, а здесь нате–здрасьте.

— И правильно, лучше не выбиваться из графика. Вы ещё молодые, можете целыми ночами не спать, потом работать весь день, потом гулять. Это в нашем возрасте уже на всё сил не хватает. — Мама подкинула блин в воздух и ловко поймала его сковородой.

Настя завистливо посмотрела на это действо. Они с Маришкой тоже научились переворачивать блины таким макаром, но подкидывали их невысоко, чисто символически. А вот мама, которую, между прочим, учила это делать Настя, притом совсем недавно, швыряла блины неприлично высоко, с молодецким задором и, как казалось, весьма профессионально. И девушка подозревала, что блины с того времени мама печёт впервые. Но у неё получается!

— Вот как ты это делаешь? Я ведь тебе показала один раз! — возмутилась она. — Нет в мире справедливости.

— Ты про блины? Ой, дочь, да чего тут делать? Хоп–хоп и всё. Я попробовала, у меня с первого раза получилось, как ты тогда показала. Потом попробовала, как в тв–шоу, чтобы прямо до потолка. Оказалось, что не сложно, и готовить так весело, мне нравится. Буду теперь всегда так делать, малышарики точно будут в восторге. — Лариса Ивановна достала две тарелки и положила верхние, ещё горячие, блинчики, отнесла на стол. — Расскажи лучше, как приняли Димку твоего.

— Ой, ма, — Настя широко зевнула и поползла в сторону холодильника за сметаной. Хлопнула дверцей, вернулась за стол и только после этого продолжила: — ты ж бабуле звонила по сто раз, сама знаешь.

— Ну, мне интересно, как ты всё восприняла. — Мама хлопотала по кухне, убирая небольшой бардак и сразу подмывая посуду, что снова заставило Настю удивлённо покоситься. Обычно она так делала, а вот мама любила бросить всё как есть. По крайней мере, в последнее время.

— Да нормально приняли, как–то сразу, мне показалось. Дедуля даже не проверял на вшивость, ба ему выговаривала на ночь глядя, мы слышали и ржали. Она–то рассчитывала на развлечение.

Настя говорила медленно, следя за тем, как мама разливает чай, кладёт ей сахар, мешает. Эта забота, такая желанная и уже непривычная, трогала до слёз. Девушке казалось — а быть может, и не казалось! Отчаянно хотелось верить, что не казалось! — что вернулась та, прежняя мама, добрая и ласковая, готовая обнять их всех, защитить, утешить.

— Зайчик, ты чего? — спросила Лариса Ивановна.

Тем самым голосом. Так она говорила, когда встречала её из школы, зарёванную из–за двойки. Так спрашивала, если чувствовала, что случилось что–то непременно важное и ужасно страшное, и это «что–то» требовало разбора на винтики, а дочь — утешения и объятий.

И Настя не выдержала, разрыдалась. Всё было так хорошо! Так по–домашнему, по–прежнему. Будто и не было тех месяцев, когда она обходила маму стороной, пряталась в спальне, сбегала к Маришке с ночёвкой под разными предлогами, лишь бы не находиться здесь, с ней. Когда она шла пешком в дальний магазин, просто чтобы подольше не идти домой. Когда сидела в библиотеке до закрытия или забирала близнецов и сбегала, натуральным образом сбегала от ужасной атмосферы, воцарившейся в их доме.

На вопрос матери ответить Настя не могла. Да и не требовала та ответа — сама поняла, обняла бережно, крепко, прижала к себе дочь.

В крохотной кухне весело болтал диктор радио из приёмника, пахло кофе, ванилином, блинами и рыдали две женщины. И обе они были счастливы. Каждая по–своему и в то же время одинаково. И как прежде они болтали обо всём на свете, делились секретами. Как прежде подшучивали и подначивали. Как прежде ехидничали и вредничали. Но слёз уже не было. Лишь доброе, светлое чувство любви, тёплое и всепроникающее, воодушевляющее.

Когда Дима не выдержал тишины и написал любимой, спрашивая, как прошла встреча с матерью, та вместо ответа просто прибежала к нему домой. Радостная, воздушная, безумно счастливая. И сама бросилась на шею, зацеловала в щёки, нос, лоб, шею. Да куда пришлось!

— Идём к нам! — Настя потянула его за руку в сторону двери и Димка напрягся. После столь бурного проявления чувств он как–то не планировал знакомство с будущей тёщей, а вот соблазнить красавицу–невесту — очень даже. — Сейчас самое удобное время. Идём!

— Я так понимаю, сопротивление бесполезно? — осознал парень очевидное и нервно хохотнул.

— Ага! — задорно подтвердила Настя и подтолкнула уже в спину любимого, застывшего посреди коридора памятником самому себе. — Топай–топай. Она в офигенном настроении, лучшего времени и не придумаешь.

— Боже, как страшно! — выдохнул Димка, но шаг за порог сделал. — Подожди, а цветы, подарки? Надо ведь по–человечески всё делать.

— Нетушки! Мы идём прямо сейчас! — безапелляционным тоном заявила Настя и потащила любимого вниз по лестнице. — Дим, да не парься ты. Мама в настроении. Самое страшное, что могло произойти — это если бы Борьке ты не понравился, а вы с ним закорефанились так, что я до сих пор… Кстати! А ну–ка расскажи, как вы с ним так нашли общий язык.

Настя остановилась прямо на середине лестницы и посмотрела с прищуром, даже руку в бок упёрла, показывая всю свою решимость стоять в данном вопросе до конца. Уже сколько раз он переводил стрелки, не сосчитать.

— Ой, Насть, давай в другой раз, ладушки? Или хотя бы после разговора с мамой, — предложил Дима, но она была непреклонна. Что–то в его тоне показалось ей жутко подозрительным, и от этого желание узнать правду лишь усилилось.

— Только не злись, ладно? — то ли спросил, то ли предостерёг Димка, и Настя сразу же насупилась.

— Колись!

Они пошли к лифту, и пока тот, жужжа мотором и поскрипывая канатами, поднимался, Дима начал признание:

— Чёрт, такая дурная ситуация! Если честно, я не хотел тебе вообще об этом рассказывать, но Борис сразу сказал: «Даже не вздумай скрывать, она потом надуется».

— Что–то я уже чувствую некоторую раздутость в теле, — процедила Настя. Заговоры за спиной ей никогда не нравились, а уж когда они касались её семьи — и подавно.

— Насть, там ничего ужасного нет. Просто мы с Борисом побеседовали ещё на первом курсе и…

— Что? — Настя повысила голос, и её «что» разлетелось по подъезду, отражаясь от поверхностей и звеня.

Двери лифта со скрипом разъехались, и Дима легонько подтолкнул свою почти безосновательно разгневанную барышню внутрь. Он не считал, что в чём–то провинился, но реакция Насти, точно предугаданная Борисом, его немного смутила.

— Ну, я тогда хотел с тобой поговорить, ты от меня бегала. Вот я как–то почти набрался смелости подловить тебя у дома. — Дима замолк на секундочку, глядя в сторону, и признался: — А вышло, что подловили меня.

— Боря, — утвердительно сказала Настя, зная своего братца. У того, что называется, была чуйка на её поклонников, вычислял на раз.

— Ага, он. В общем, мне немного досталось, но потом мы поговорили.

Настя думала, что вот сейчас ей выложат всю историю на тарелочке с голубой каёмочкой, но Дима замолчал, а потом перевёл разговор на погоду, начал задавать вопросы о маме. Не тут–то было!

— Так, стоп, стоп, стоп! — Настя забежала чуть вперёд и остановилась посередине тротуара, выставив вперёд ладони. — Давай–ка, милый друг, колись дальше. Что он тебе сказал?

— Ну Настя! — протянул Дима, показывая и интонацией, и кислым выражением лица, и даже позой своё нежелание продолжать неприятный разговор.

— Что Настя? Сказал «а», говори и «б». Мы бы всё равно вернулись к этому разговору рано или поздно. Чего скрывать? Ты ведь знаешь, что такое от девушек утаивать нельзя, иначе они надумают себе невесть что. Так вот: я уже думаю! — Настя говорила откровенно угрожающе, и ему ничего не оставалось, кроме как признаться во всех смертных грехах разом.

— Да там ничего такого не было, не выдумывай даже. Идём на лавочку. Садись — Дождавшись, когда Настя усядется, он сел рядом и рассказал то, в чём не хотелось сознаваться: — Ну, ты знаешь своего брата, поэтому представишь это в ярких красках. К сожалению. Ты ведь помнишь, каким я тогда был…

— Клёвым, — с улыбкой подтвердила Настя и кивнула.

— Дрыщём, — Дима в упор посмотрел на любимую девушку, не давая ей возможности опровергнуть его слова. — Так вот, Борюсик мне непрозрачно намекнул… Хотя, какие намёки с твоим братцем? — Он многозначительно закатил глаза. — Что такая куколка, как ты, не для такого, как я.

— Чего?! — возмутилась «куколка» и даже привстала от ярости.

— Да всё он правильно по сути сказал, Насть. Борис мне объяснил, что таких «девчуль», — Димка сказал это слово, умело пародируя Борю, — надо оберегать, холить и лелеять.

Настя захихикала против воли. Братец довольно долго всех девчонок её возраста называл девчулями. Она об этом давным–давно позабыла, но сейчас Дима напомнил, и её просто разрывало от смеха, столько историй с этими «девчулями» было связано.

— В общем, — продолжал Дима, — мне посоветовали подкачать мышцы, мозги, и скилл «общение с девчулями» [скилл — умение, навык], а потом подходить к нему с серьёзным мужским разговором, а не пытаться всё сделать, как «тупоголовый молокосос».

Все фразы Борьки явно угадывались в этом монологе, и теперь Настя прекрасно понимала, почему он так не хотел рассказывать про этот эпизод. То, что он и через столько лет едва ли не цитировал брата, тоже о многом говорило.

— Подожди, ты ведь мне сказал, что стал романчики читать из–за моей влюблённости в главных героев!

— Ну, скажем так: всё сработало в комплексе. Борис тогда мне основательно мозги промыл, ну и даже кое–чего подсказал. Если ты не знала, он у тебя пользуется популярностью у противоположного пола ещё похлеще, чем я в свои лучшие времена. — Дима говорил это не завистливо, просто констатируя факт, и Настя успокоилась.

— Да знала, конечно. Мы ведь в одном районе живём. Ко мне одно время даже подкатывали его девицы, хотели «подружиться». — Она руками показала кавычки. — И что, получается, ты снова к нему подошёл поговорить, да? Когда это было? После клуба, когда я ночевать у тебя осталась?

— Э, — протянул Димка, раздумывая, признаваться или не стоит. — Нет.

— Так, ну, перед Таиландом — это поздновато. Хм, — задумалась Настя. — Не могу понять, в какой момент. Интересно, интересно.

— Перед Новым годом.

— Когда? — Девушка выпучила глаза. Она просто не могла поверить своим ушам.

— Я тебе звонил тридцатого несколько раз, ты не брала трубку. Ну, я сперва думал, что занята, салаты там режешь или ещё чего, потом начал волноваться. Тридцать первого с утра тебе написал — тишина. Маришка тоже не отвечала, потом, где–то ближе к обеду, ответила, что ты не на связи, и снова пропала. Ну, я чуток психанул и позвонил Боре.

— Он тебе что, сказал про Женю? — заподозрила неладное Настя.

— Угу. Мы немного поговорили, я спросил, отпустит ли он тебя со мной, если я смогу тебя уговорить. Ну, мы придумали ванну с пеной для поднятия настроения и шампусик с шоколадом. План был в том, что он подготавливает тебя, настраивает, а я звоню по его смс…

— Охренеть! А ято думала, с чего у меня Борька стал таким всепонимающим!

— Ну, вот как–то так. Мы потом с ним ещё пару раз встречались кофе попить. Он на самом деле очень заботится о тебе, о таком брате только мечтать. А сейчас мы ходим в одну тренажёрку.

— Ага, — подтвердила Настя не задумываясь. У неё просто не было слов! Цензурных.

— Ты ведь не обижаешься? — осторожно уточнил Дима, положив ей руку на локоть. Настя смотрела в сторону, задумавшись о чём–то своём, и он пытался ненавязчиво привлечь её внимание.

— Я? Нет, что ты, — протянула она немного издевательски. — Мне, с одной стороны, это нравится, а с другой — немного подбешивает. Не могу определиться в своих чувствах.

— Тебе это должно нравиться, — убеждённо заявил Димка. — А как иначе? Чего беситься–то? У тебя есть два безумно любящих тебя мужчины, которые нашли общий язык. А то, что за твоей спиной типа, так ты ведь видела во мне только друга и вообще не рассматривала как парня. Это могло ничем и не закончиться. Ну, в теории.

— Могло–могло, — мстительно подтвердила девушка.

— Чисто теоретически, — настаивал Димка. — В глубине души ты всегда меня любила и даже души не чаяла, вот.

Настя посмотрела на этого самодовольного человека, чьей самооценке она по–хорошему завидовала, но правдивость его слов не признать не могла. Ведь действительно всё сложилось наилучшим образом: они с Димой любят друг друга, а Боря не против, даже за. О таком она могла только мечтать!

— Ладно, пусть это и заговор, но в моих интересах и для моего счастья, — приняла она решение и встала. — Идём к маме.

Дима, который только успокоился, что Настя не ударилась в какую–нибудь нелепую женскую истерику, а вполне здраво рассудила, тут же напрягся. Мысль о цветах–подарках тёще упорно долбилась в сознание, но Настя так круто взяла его в оборот, что он просто послушно шёл следом, всё ещё проматывая в голове воспоминания встречи с Борькой многолетней давности.

Уже на пороге квартиры, когда дверь открыла красивая, высокая, стройная женщина с безупречной укладкой и макияжем, Дима сообразил, как он промахнулся. Цветов не взял, не принарядился, ещё и Настю не выпустил из рук, держал, неприлично прижимая к себе.

Лариса Ивановна из последних сил сохраняла вежливую улыбку тогда, когда хотелось расхохотаться до слёз. Губы нет–нет да и подрагивали, но она держала их плотно сомкнутыми, а вот блестящие глаза выдавали состояние более заметно.

— Привет, ма. Это Дима. Дима, это моя мама, Лариса Ивановна. Ма, ты чего ржёшь? — бессовестно сдала родительницу Настя.

Дима бы и сам заметил признаки истерического хохота у женщины, да сейчас было не до того — волновался. Едва ли не впервые в жизни красноречие ему отказало, и он лишь вежливо кивнул.

— Ты бы хоть помаду с него стёрла, — выдавила Лариса Ивановна и, добавив, что будет ждать в кухне, сбежала на кухню, откуда вскоре послышалось сдавленное хихиканье.

— Настя! — возмущённо посмотрел на девушку Дима. — Ты чего меня так подставляешь? Я же говорил: цветы, подарки…

— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась Настя, продолжая оттирать предательницу–помаду со смуглой кожи. — Потом всё сделаем. Сейчас важно не упустить момент. Мамуля в хорошем настроении, пересмотрела взгляды на жизнь и всё такое. Короче, считай, с тёщей тебе повезло. Просто будь собой, — напутствовала она любимого, когда тот лишился боевого раскраса. — Вперёд!