Глава 14

После этого в доме воцарилась тишина и … некоторая отчуждённость.

Курьянов был до приторности вежлив, до скрежета зубов корректен и обходителен.

«Спасибо», «Пожалуйста», «Будьте любезны»…

И никаких тебе «Дашуль» — только «Дарья», никаких панибратств, никакого совместных ужинов.

Я, конечно, понимала, что сама накосячила — но как поправить ситуацию, не знала.

Да, да, это может показаться смешно, но будучи хорошей девочкой — отличницей и в школе, и в универе, этому жизненному навыку научиться я не успела — и теперь пребывала в полной растерянности. Нельзя же просто так подойти и поцеловать мужчину… когда он пьёт воду, к примеру. Или ест. Или бьёт по груше.

В остальное время, Курьянов теперь пропадал в своей комнате — оставив весь дом в моём полном распоряжении.

А целуется он, кстати, классно.

Вздохнув, я с тоской посмотрела на черный двор — пытаясь найти ответ у весенних звёзд. Хотя… Стоп!

Я вспомнила про любовный роман, где брат жениха оказался той ещё скотиной. Там, в этой книге, помнится, был один момент, когда этот самый брат жениха — целый маркиз — поссорился с главной героиней. Так себе, конечно, ресурс для поиска информации — но с другой стороны, авторы любовных романов точно знают об отношениях между мужчиной и женщиной больше, чем я.

Как же она тогда…

Закусив губу, я ринулась во двор, не обращая внимая на то, что уже поздно, холодно — а фонарь на улице почему — то не включён: видимо, Великий и Ужасный сегодня решил бойкотировать не только меня, но и свой дорогой (в прямом и переносном смысле этого слова) спортзал.

Добежав в тонкой футболке до шашлычницы, я почти на ощупь нашла книгу — точнее то, что от неё осталось. К сожалению, то немногое, что уцелело от огня — было уничтожено дождями.

Свет из открытого дверного проёма на минуту мигнул — как будто его заслонили, и появился вновь. Но я успела уловить тень от удаляющейся спины Курьянова. То есть он прошёл по коридору мимо открытой двери — и даже не выглянул наружу… Отчего — то мне в этот момент больше всего хотелось, чтобы знакомый мужской голос с доброй усмешкой в интонации поинтересовался:

— Опять шашлык собралась жарить, Дашунь? В такое время?

Но нет. Он просто прошёл мимо.

Если честно, то я не знаю, сколько бы всё это ещё продолжалось, но помириться нам помогла книга. Нет, не злосчастный любовный роман, который так и остался дожидаться шашлыков и погожего дня в шашлычнице.

Помогла классика — сам Лев Николаевич.

Тем же вечером, признав своё полное поражение в межличностных отношениях, я отправилась в свою комнату предаваться тоске. Переслушав половину плейлиста Паваротти, я залипла «В контакте», просматривая разные группы. И как — то случайно наткнулась на статью о том, почему, собственно, умерла маленькая княгиня — жена Андрея Болконского. В статье говорилось, что ей сделали кесарево — точнее, просто вынули ребенка из матери, разрезав её по живому — потому что зашивать такие раны тогда ещё не умели. И уже погуглив, нашла, что подобные операции проводились только в том случае, если мать спасти уже не могли.

Как такое возможно? Как Лев Николаевич мог так детально описывать ранение и гибель князя Андрея — и совсем не уделить никакого внимания его жене?

Я не могла в это поверить.

Пришлось даже лезть на полку, чтобы найти нужный том — и отыскать место, где говорилось о смерти маленькой княгини.

«Какая-то женщина вышла из ее комнаты с испуганным лицом и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие, беспомощно-животные стоны слышались из-за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто-то. — Нельзя, нельзя! — проговорил оттуда испуганный голос. Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик — не ее крик — она не могла так кричать — раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к ее двери; крик замолк, но послышался другой крик, крик ребенка. «Зачем принесли туда ребенка? — подумал в первую секунду князь Андрей. — Ребенок? Какой?.. Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?» Когда он вдруг понял все радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущейся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном детском робком личике с губкой, покрытой черными волосиками. «Я вас всех любила и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали? Ах, что вы со мной сделали?» — говорило ее прелестное, жалкое мертвое лицо.»

Вот же оно! Прямое свидетельство — в самом тексте. Маленькая княжна умерла не от осложнений после родов, не от кровотечений после разрывов, не от инфекции. Она умерла от действий акушера, который и не думал её спасать!

Захлопнув книгу, я растерянно уставилась на стену напротив. Почему, почему Лев Толстой не сакцентировал на этом внимания? Почему такая страшная смерть, от которой умерло, несомненно, огромное количество женщин, почему пережитые ими страдания так скупо описаны мастером?

Остро ощущая несправедливость, идущую от «Войны и Мира», захлебываясь слезами, я решила бороться… сжечь эту гадкую книгу — куда более гадкую, чем тот примитивный романчик со злющим демоническим маркизом в качестве главного героя.

Собрав обе книги, я побежала вниз — к шашлычнице, на ходу решив завернуть на кухню. Там, на одной из полок стоял папин неприкосновенный запас — пара бутылок Темрюкского коньяка.

Отвинтив крышку у початой бутылки, я щедро плесканула себе в стакан — и выпила, отчаянно выдыхая после этого.

А потом понеслась вместе с книжками и зажигалкой на улицу — жечь книги. Сжигать эту долбанную историю, где автор только и может, что бесконечно описывать метания мужчин по делу и без. Этот желчный Андрей, этот недотёпистый Пьер. А тут женщина — умерла в мучениях. И всего одна страница.

Как же так, а?

Я плакала, жгла книгу — и не понимала, как раньше эта деталь могла пройти мимо меня. Ведь мы проходили этот роман и в школе, и в университете. Но почему… почему мы все всегда считали, что смерть солдата на войне — это страшное, непоправимое происшествие; а женщина, умершая родами — всего лишь «естественное проявление вещей». Разве женщины страдают меньше? Меньше испытывают боль?

Запалив второй том, я решила вернуться в дом, чтобы ещё выпить немного папиного коньяка — оказывается, это штука отлично согревала. И в этот самый момент уткнулась носом в твёрдую грудь своего соседа.

— Что делаем? — вежливо поинтересовался Курьянов, поглядывая в сторону огня. — Оу, да кто- то уже добрался до классики. Даш, чем тебе Толстой не угодил, а?

А меня так душила обнаруженная несправедливость, что я снова разрыдалась — от горя уткнувшись Курьянову в грудь лицом.

— Ох… как же с вами, с хорошими девочками трудно, — пробубнил он, поднимая меня на руки. — Пошли в дом, поджигательница.

Икнув, я сильнее прижалась к Курьянову — и оттого не сразу поняла, что идем мы с ним… на кухню.

Почему не в гостиную? Там удобнее было бы «приземлится». И вообще…

— …мне в ванну надо, — пробубнила я, когда Михаил, донеся до кухни, опустил меня на стул. — Умыться.

— Ну уж нет, — фыркнул Курьянов, деятельно рыская что — то по кухонным шкафам.

Вытащив из дальнего ящика тонкую льняную салфетку — одну из тех, что мама купила для торжественных случаев, Михаил смочил эту самую салфетку водой, повернулся ко мне и, присев на корточки, принялся вытирать моё заплаканное лицо. — Тебя нельзя сейчас никуда отпускать.

— Это почему? — обиженно нахохлилась я.

— Потому что ты снова превратишься в ежика. А мне больше нравится мышка.

Прищурив один глаз, я на всякий случай спросила:

— Ты понимаешь, что мышка звучит …почти обидно?

— Не выдумай, — закусил губу Курьянов. Он что, хотел засмеяться???? — Это симпатичные, маленькие зверьки.

— Всеядные грызуны, — продолжала я гнуть свою линию. Ну не нравилось мне, когда меня сравнивают с мышью.

— Всеядные — это даже очень хорошо, — подтвердил Курьянов. — Одними салатными листьями я тоже не наедаюсь. Я поесть люблю.

— Я тоже, — вырвалось у меня против воли — отчего Курьянов всё — таки не сдержался — заржал.

Убрав в сторону салфетку, он поднялся во весь рост и подмигнул мне.

— А теперь я буду учить тебя пить коньяк.

— Так я уже… — я растерянно кивнула на бутылку. Курьянов даже поморщился.

— Дашка, прекрати мне. Кто так пьёт коньяк? И вообще, не позорь отца.

— Так папа же почти не пьёт. И вообще, он больше вино любит — белое, чтобы холодное- прехолодное, почти ледяное.

— Не наговаривай на своего батю. Коньяк он держит неплохой — значит, разбирается.

— Миш, — я прищурилась. — Ты мне скажи, я с тобой не сопьюсь?

Мне тут же шутливо щёлкнули по носу.

— Нет. Если позаботишься о закуске.

Но в холодильник первым полез он сам — инспектировать предполагаемую «закуску». Я было хотела пока предложить помыть лимончик, но вовремя отдёрнула руку — вспомнила, что только очень плохой коньяк подают с лимоном — хорошему коньяку запах цитрусового лишь вредит.

Курьянов, уловивший моё короткое движение, довольно заурчал.

— Всё — таки, в азах ты разбираешься… А говорила, отец больше по вину.

— Нет, он, правда, чаще пьёт вино. Коньяк — только если заболевает. И, кстати, папа всегда закусывает коньяк именно лимоном — чтобы и алкоголь, и витамин С в паре уничтожили вирус.

— А тогда откуда же ты…

— В одной из передач «Что? Где? Когда?» рассказывали. Я как- то раз пересматривала выпуски со старым ведущим — такой интересный дядька был — ну и там был вопрос про коньяк и кружок лимона с солью и кофе.

— «Что? Где? Когда?» — уточнил Курьянов.

Я кивнула.

— С Ворошиловым?

Я снова кивнула.

А Курьянов прищурился.

— Знаешь, скорее всего, в вашей семье сопьюсь я.

Но на самом деле спились мы оба. Точнее, напились.

Хотя, если так и дальше пойдет …

К счастью, всего того, что мы творили тем вечером (скорее даже ночью), я не запомнила. Повторюсь: к счастью.

Спасибо тебе, избирательная память Дарьи Бережко.

Нет, сначала всё начиналось чинно и благородно.

Курьянов вытащил откуда — то большие пузатые стаканы — разлил в них коньяк, предложив мне покатать бокал в руках, чтобы согреть спиртное теплом своих ладоней.

— А теперь сделай маленький глоток, — учил он меня. — Не торопись, почувствуй аромат коньяка, который ты пьёшь.

— Миш, я только что полстакана этого коньяка выпила, — скосила я взгляд на Великого и Ужасного. — Думаешь, я не запомнила этот вкус и запах? А уж сам алкоголь, — меня даже передёрнуло от воспоминаний.

— Дашунь, с учётом того, что бутылка у вас была явно начатая, выпить ты могла от силы грамм пятьдесят, а то и меньше. Твои полстакана донышко — то закрывали, а?

— Не ёрничай, — обиделась я.

— Пока даже не начинал. А теперь давай — ка попробуй коньяк как я тебе сказал.

Ну, я и попробовала. Вроде понравилось. А вторая порция — так та вообще прошла на ура. Правда, к этому времени Курьянов откупорил новую бутылку (названия которой я не запомнила). Он сказал, что раз дегустация — будет дегустировать разные сорта.

— А этот как? — спросил Великий и Ужасный, подсовывая мне бутерброд с бужениной. — Закусывай, а то быстро опьянеешь.

— Не, не буду, — покачала я головой. — Мясо с хлебом ночью есть вредно. И вообще, тебе не кажется, что коньяк надо закусывать чем — то сладким. Эклерами, к примеру… Слушай, у нас где — то осталось то печенье с шоколадной крошкой — помнишь, в прошлую пятницу к ужину доставляли. Куда же я его убрала?

Пока я обыскивала кухню в поисках печенья, Курьянов решил разбавить наши ночные посиделки тихой музыкой.

— Включи Паваротти, — попросила я, возвращаясь за стол. Печеньки, к сожалению, так и не нашлись. Мы ещё один раз продегустировали благородный напиток — и сразу после этого Курьянов пригласил меня на танец.

Это, конечно, был не вальс — такие танцы не предназначены для кухонь, да я и всё равно не умела танцевать ни один из вальсов.

Но танцевали мы хорошо — и главное, что весело. А ещё, во время танца, мне почему — то очень нравилось смотреть в странные — черного оттенка — глаза Курьянова и ловить в них своё смеющееся отражение.

А потом мы вернулись за стол, и Михаил вдруг откуда- то вытащил эклеры — наверное, мы их заказали к чаю, но я совсем забыла.

Поставив чайник, я жадно ухватила самый красивый эклер из лотка. Правда, потом передумала — и самый красивый передвинула Курьянову — как гостю, а себе взяла второй самый красивый.

Дождавшись чаю, мы прослушали ещё пару арий из репертуара маэстро, доели каждый свой эклер (они, правда, были восхитительны, просто таяли на языке. Жаль, только что эклеры были самые что ни на есть классические, а мне сейчас отчего — то больше хотелось эклеров с лимонной глазурью).

Когда Курьянов предложил ещё раз продегустировать, я ему честно призналась, что собираюсь поступить как невоспитанная дамочка.

— Это как? — удивился Великий и Ужасный.

— Собираюсь пить коньяк с лимоном в прикуску, — кивнула я, поднявшись, чтобы поискать в холодильнике злополучный лимон. Лимон мы вроде бы не нашли (но это не точно), зато сразу после дегустации Курьянов (который мне наливал на самое донышко, а себе значительно больше), потащил нас обоих освежиться во двор, а уже во дворе я потащила его в спортзал.

Не помню, правда, зачем — но, оказывается, так весело бегать на перегонки по одной беговой дорожке под заводную «Тарантеллу» Россини.

Да, да, мы всё ещё продолжали слушать Паваротти — до самого возвращения домой.

Поскольку на улице стало уже очень холодно, а из дома я вышла в одних тонких балетках, обратно Курьянов предложил донести меня на руках.

— Или на шею садись, — с какой — то непонятной усмешкой в голосе произнёс он. — Буду только рад.

— Правда, можно? — затаив дыхание спросила я. Курьянов аж икнул и тут же широко улыбнулся.

— Девочка моя…

А я об этом всегда мечтала. Нет, не то, чтобы это прям было моей заветной мечтой, или просто мечтой, как, к примеру, побывать в Эдинбурге — нет, вовсе нет, я ещё пока пребывала в своём уме. Но… дело в том, что я получилась тихой домашней девочкой. В то время как мои одноклассницы со своими парнями ходили на концерты и дискотеки, я учила уроки. Мне нравилось это делать! Но иногда… очень редко — я всё же думала: а как это, сидеть на плечах у парня во время концерта любимой группы.

В общем, раз Курьянов сам предложил — грех было не воспользоваться.

— А ты точно меня удержишь? — прищурилась я, критично осматривая его крепкую шею.

Курьянов отчего — то добродушно рассмеялся — и тут же посадив меня на один из своих чудо — тренажёров, легко перенёс оттуда к себе на плечи…на шею.

То есть я сидела на нем, свесив ножки вперед — и держась только за его голову.

— Ну что, помчались домой? — поинтересовался он и даже ногой такое движение сделал — как будто конь копытом землю прочертил.

Я не удержалась — заржала.

— Эй, там, наверху! — Протянул Михаил. — Держитесь крепче.

И мы выскочили во двор.

На улице было свежо, темно (не считая фонаря, освещавшего нам путь) — и просто волшебно.

— В атаку! — закричала я (всё — таки, не стоило на ночь глядя браться за «Войну и Мир»), отчего уже снизу хихикнул Курьянов — и, позвав Сири, он врубил на своём мобильнике музыку из «Неуловимых мстителей».

Вот честное слово — сам включил!

Я не очень запомнила, сколько раз мы обогнули дом; не запомнила как именно я потерла туфлю (её мы нашли уже утром) — но вот что Курьянов включил эту песню у меня прям отложилось в памяти.

— Усталость забыта, колышется чад… — орали два не очень трезвых человека, доведённых режимом самоизоляции.

На третьем или четвёртом круге, Михаил решил, что я замерла, и потащил меня в дом.

Поскольку скромные потолки родительского дома не предполагали Курьяновых с Бережко на плечах, Михаилу пришлось спустить меня вниз. Правда, сделал он это в своей манере — когда я спускалась с его спины, перевернулся, подхватил меня на руки — и таким образом перешагнул порог родительского дома.

— Ну всё, — довольно заключил он. — Я перенёс тебя через порог.

— И? — сощурилась я, не понимая, к чему он клонит.

— Теперь, чтобы не нарушать традицию, я как честный человек просто обязан на тебе жениться.

Он посадил нас обоих в кресло.

— Миша, — засмеялась я, прицокнув языком. — Ну ты же всё перепутал. Через порог переносят молодых жен уже после свадьбы. И главное — через порог своего дома, а не родительского дома невесты.

— Да? — Курьянов нахмурился, будто не мог поверить, что ошибся. Задумчиво взяв мою ладонь в свою руку, он зачем-то поцеловал каждый из моих пальцев.

— Всё — то ты знаешь, — как — то опечаленно вздохнул он, просканировав меня свои серым — со странным черным оттенком — взглядом. — Тогда будем считать это репетиций. Готова?

Вопрос вроде был шуточный, но только взгляд мужчины оставался каким — то серьезным… и трезвым, что ли?

— Рискнёшь? — снова спросил Курьянов. — А, Дашунь?

Мне бы рассмеяться, ответить какой — нибудь безобидной шуткой — ведь не мог же он спрашивать об этом всерьёз.

Но этот взгляд…

Зачем — то поправив и без того нормально лежащие волосы на голове Михаила, я шумно вздохнула, и…

— Страшно, — вылетело из меня раньше, чем я придумала достойный ответ.

Нет, ну как так — то? Ведь хотела же отшутиться…

Глаза Курьянова в полумраке ночного света казались сейчас по-настоящему черными — будто бездонными.

— Страшно — это хорошо, — кивнул он, наклоняясь ко мне.

А дальше мне было уже только приятно: что-что, а целоваться Курьянов умел как никто другой.

Я потерялась в своих чувствах, в непривычных ощущениях собственного тела — мне хотелось парить словно …ну не знаю, Царевна — Лебедь, и смеяться, смеяться… Помню, что я чувствовала необыкновенный калейдоскоп из радости, удовольствия, какое — то тягучего томления — так, будто моё тело или моя душа ждала чего — то ещё…

…и в этот самый момент Курьянов прервал поцелуй.

— Хватит, — глядя на меня, с непонятным сожалением в голосе протянул Михаил. И во взгляде его было прям не то что сожаление — а даже какое — то вселенское огорчение. Хотя я тут была не виновата: поцелуй закончил он сам.

— На сегодня хватит, — снова повторил Курьянов. Не знаю, правда, кому больше: мне или самому себе.

Впрочем, его слова на самом деле подействовали на меня отрезвляюще: я как будто вернулась с небес на землю — в родительскую гостиную, где электрический свет больше не скрадывал наше неловкое положение. Из приоткрытой двери в комнату проникал холодный ночной воздух; вдалеке — видимо из прихожей, играла какая — то грустная мелодия из советского кинофильма (видимо, когда Михаил выбрал песню из «Неуловимых», мы попали на чей — то плей-лист). Удивительно, но я даже не помнила, чей сотовый сейчас надрывается тревожными скрипками — мой, или курьяновский. Просто, с одной стороны, свой телефон я вроде оставляла на подзарядке в комнате, с другой — мобильник Курьянова больно упирался мне в бедро (я же на нём фактически сидела), а потому в прихожей мог работать только мой сотовый.

Быстро докоснувшись до моих губ своими, Михаил как — то отрывисто произнес:

— Мне надо ещё выпить. — И быстро поднявшись, перенес меня с кресла на диван — да там и оставил.

Когда я вошла вслед за ним на кухню, он уже распаковывал новую бутылку коньяка. Кстати, не Темрюкского… Откуда у нас другой коньяк?

— И мне тоже налей, — попросила я, потому что вдруг почувствовала себя до омерзения трезвой.

— Тебе хватит, — отрицательно покачал головой Курьянов. — Лучше выпей чаю с эклерами.

Кстати, эклеры на столе лежали и с лимонной, и классической — с шоколадной — глазурью. Вот я, балда пьяная, так хотела лимонных, что их и не за метила.

— Не хочу чаю, — фыркнула я, и подставила свой бокал рядышком к бокалу Курьянова. — Хочу ещё коньяка.