Глава 24

Виктор

Поскольку я на дачу не собирался, то и предупреждать маму не стал. Она вполне предсказуемо удивилась. И задала вопрос, который точно задавать не стоило. Хотя я знал, обязательно спросит:

— А ты что, на кладбище завтра не поедешь?

— Нет, — отрезал таким тоном, что любой понял бы: на эту тему я разговаривать не хочу. Любой — только не Людмила Андреевна.

— Почему?

— Потому что. Ма, извини, голова болит сильно, пойду прилягу.

Ничего у меня не болело, но после Славкиных головных болей любое упоминание о чем-то подобном служило для мамы стоп-сигналом. Ей становилось страшно, и она умолкала на полуслове. Было немного стыдно, но все равно приходилось время от времени пользоваться.

Каждый год первого августа я покупал белые розы и ехал на Большеохтинское. За могилой ухаживала теща, которая жила неподалеку, поэтому бывал там только на годовщину. Заходил в церковь, ставил свечи, потом шел через все кладбище к семейному участку Гребневых. Стоял, вспоминал обо всем. Как познакомились с Олесей в буфете журфака, как мы с ней встречались. Как поженились и ждали ребенка…

Собирался и в этом году. Еще в пятницу днем думал, что поеду на дачу, постараюсь как-нибудь увидеться с Ритой, а в воскресенье утром вернусь в город. И вдруг понял, что больше мне это не нужно. Нет смысла в ежегодном расковыривании подживающей болячки. Помнить все равно буду, но больше не хочу себе напоминать. Не хочу цепляться за воспоминания.

Но все оказалось не так просто.

Все было нормально, когда я ждал ночи, собираясь написать Рите. Хотелось встретиться с ней там, на озере. Чтобы все было так же, как и в первый раз, но все-таки по-другому. И правда — все вышло совсем иначе. Ничуть не хуже, но в другой тональности, с другим привкусом. Таинственно, нереально — и с острым ощущением счастья.

Все было нормально, когда предложил вместе пойти за черникой. И даже когда утром мама спросила, куда я собрался. Ответил, что с мужиками на шашлыки. Не на рыбалку же, не увлекался я этим. А знакомых в поселке было много, ведь вырос на даче. И осуждающе поджатые губы — как можно в такой день?! — не задели. А вот когда увидел Риту с сыном…

Вот тогда-то и понял, что прошлое так просто не отпустит. Сначала я цеплялся за него, а теперь оно — за меня. Эти мысли словно приходили извне. Как будто кто-то шептал в уши о том, что я мог бы вот так же ходить в лес с женой и сыном, собирать чернику, лепить вареники, есть их втроем. Как ни отгонял я это облако, оно повисло в уголке пейзажа. Вроде и солнце светит, и все хорошо, но… нет, висит.

При этом меня ни капли не парило, что ребенка Рита родила от другого мужчины. Тогда, на озере, я толком Бобра не рассмотрел, а сейчас заметил, насколько он похож на мать. Забавный, серьезный и при этом шкодный. Такой же дьяволенок в обличье голубоглазого кудрявого херувима. И не будь этих ненужных мыслей, я со всей уверенностью мог бы сказать, что наше с ним знакомство прошло успешно.

Когда Рита спросила, что не так, я в первую секунду оторопел. Неужели было заметно?

— Не знаю, Вить, — она уткнулась носом мне в плечо. — Это что-то такое… я просто чувствую.

Скрывать не было смысла.

— Я бы не стал говорить. Но если совру, ты ведь и это почувствуешь, так? И придумаешь черт знает что. Ровно семь лет назад умерла моя жена.

— Может… пойдем вниз? — спросила Рита после паузы.

Если бы я не был влюблен в нее по уши, влюбился бы сейчас. Потому что заметила. Потому что спросила. Потому что поняла: не стоит разговаривать об этом в постели.

Мы оделись, спустились, вышли на веранду. Я сел в шезлонг, усадил Риту на колени, и она обняла меня за шею.

— Примерно представляю, о чем ты думаешь, — сказал я, запустив пальцы в ее волосы. — Обычно в этот день я ездил на кладбище.

Она приоткрыла рот — собиралась что-то спросить, но передумала.

Правильно, дай мне сказать. Наверняка это совсем не то, что ты хотела бы услышать, но лучше так, чем будешь что-то сочинять. То, чего нет.

— Я очень тяжело это пережил. Сейчас кажется, что не рехнулся тогда лишь благодаря войне с бюрократией. Не представляешь, что это такое: похоронить мертворожденного ребенка вместе с матерью. Не только морально — технически. Мало кто так делает, обычно предпочитают забыть, как будто и не было ничего. Пусть заботится роддом. А там знаешь, как это называют? Отходы класса Б. Ты убит и размазан, а надо бегать по разным местам и добывать особые документы. А еще постараться не набить рожу ритуальному агенту, который отказывается их принимать, потому что не знает законов и не хочет знать.

Рита молчала, дыша мне в ухо, и я крепче прижал ее к себе.

— Первые полгода — как в тумане. Куда-то ходил, что-то делал, с кем-то разговаривал. Почти ничего не помню. Работа, работа, работа, до упора… Потом постепенно начало отпускать. Я не цеплялся за воспоминания, потому что…

— Сколько бы красоты ни таилось в прошлом, она в прошлом и должна остаться, — тихо сказала Рита. — Человек…

— Не может двигаться вперед, если душу его разъедает боль воспоминаний, — закончил я цитату. — «Унесенные ветром». Не смотри так, я все-таки на журфаке учился и много чего читал. Все так и есть. Я жил дальше. Надеялся, что со временем встречу кого-то … Нет, женщины были, но ни с кем не складывалось.

— Потому что продолжал ее любить…

— Потому что никак не мог поверить, что ее нет. Как будто она просто живет где-то далеко. В годовщину ехал на кладбище — чтобы вспомнить, как все было. И сказать себе: она умерла. Вот ее могила. На какое-то время этого хватало. А вчера понял, что больше мне этого не нужно. Не нужно напоминать себе, что она была и что ее больше нет. Помнить буду, но это не помешает полюбить кого-то еще. Поэтому и не поехал сегодня.

— Тогда что это было? — она смотрела на меня так, как будто от моего ответа зависела вся ее дальнейшая жизнь. Может, и правда так?

— Сегодня был острый приступ фантомной боли, Рита. Когда увидел тебя с Бобром. Заныло, что все это могло быть и у меня. Лес, вареники с черникой…

— Выходит, каждый раз, увидев нас с Бобром, ты будешь думать об этом? Что все это могло быть у тебя с женой и сыном?

Она сразу как-то погасла, глаза предательски заблестели.

— Посмотри на меня, — я потянул ее за прядь волос, заставив поднять голову. — Не буду утверждать, что таких мыслей больше не будет. Но у меня достаточно мозгов, чтобы понимать: этого не случилось и никогда уже не случится. С ними. Но есть шанс — с тобой. И я буду идиотом, если упущу его.

И оказалось вдруг, что я могу целовать ее совсем иначе. Спокойно, мягко и нежно…

* * *

Я не стал дожидаться, пока проснется Бобер, пошел домой. Не нужно было навязывать ему слишком много себя сразу. А его — себе. Как говорили античные умники, festina lente — поспешай медленно. К тому же и Рите, и мне надо было переварить сегодняшний разговор. Очень важный и нужный. Если бы она не спросила, мы бы все равно рано или поздно к нему пришли. Но не факт, что получилось бы вот так — к месту и ко времени.

Все же не зря меня потянуло к ней сразу, едва увидел. Наверно, на каком-то тонком уровне это считывается — то, что люди друг другу подходят. Олеся тоже понравилась мне сразу, но с ней все шло иначе. Наверно, мы были как дети, которым кажется, что лето будет длиться вечно. Сейчас я уже знал: осень и зима неизбежны, и они могут прийти намного раньше, чем предполагаешь.

Когда потеряешь любимого человека, страшно полюбить снова. Но если решишься, страх потери придает чувствам остроту и заставляет ценить каждый день, каждое мгновение вместе.

Я шел к дому, нисколько не беспокоясь, что мама может увидеть, откуда. Из-за забора вряд ли, но могла ведь зачем-то выйти на улицу… Торопить события не хотелось, однако и скрывать не собирался. Спросит — скажу. Нет — посмотрим, как пойдет дальше. С Олесей знакомство получилось не из лучших, с Ритой, учитывая уже сложившееся мамино мнение о нелюбезности соседок, ничего особо хорошего тоже ждать не приходилось.

С ней всегда было сложно. Совсем уж токсичной я бы ее не назвал, но она всё знала лучше всех. Как другим надо жить, что говорить, чем заниматься. Притом что сама старалась делать только приятные и необременительные вещи. Невестки раздражали ее по факту бытия. Как же, мальчики выбрали себе жен, не спросив ее мнения. Возможно, насчет Лены она и была права, но чем ей не угодила Олеся, для меня так и осталось загадкой. Скорее всего, тем, что спокойно выслушивала нотации и поступала по-своему.

Насколько я успел изучить характер Риты, с ней бы такой номер не прошел. Она тоже не стала бы прогибаться, но при этом озвучила бы все, что думает. Есть такие люди, которые говорят в лоб, даже если разумнее промолчать. Почему-то вспомнились слова Эгерса о том, что ее приходилось притормаживать.

Ну что ж, какая есть. Я тоже не сахар. Зато не будет пыхтеть, дуться и придумывать всякую фигню. Если что-то не так — скажет прямо. Или спросит, как сегодня. Это дорогого стоит. У каждого плюса есть свой минус и наоборот.

Забавно, что и сын у Риты такой же шнырь, и собака тоже шебутная. А вот кот — вылитый Эгерс. Странно, что тот не забрал его при разводе.

* * *

— Ты что, уже домой собираешься? — мама обиженно поджала губы. — В кои-то веки приехал, а я тебя толком и не видела. Вчера спать завалился, сегодня ушел куда-то.

— Ма, завтра с утра работы полно. А сегодня позже ехать — все пробки соберу.

— Мог бы утром пораньше выехать. Посидели бы, Олесю помянули.

Очень интересно. С чего бы вдруг? За семь лет такого желания у нее не возникло ни разу. Да, на даче я в этот день не бывал, конечно, но ведь могла бы позвонить, сказать: приезжай, помянем. Или в город приехать. Просто предлог, чтобы задержался? Или, может, кто-то видел нас с Ритой, уже доложил? Тонкий намек: такой день, а ты с другой бабой?

— Утром пробки еще больше, — ответил спокойно, словно последние слова вообще не расслышал. — Не обижайся.

Так или иначе, осадок остался. В «таком дне» я не видел ничего сакрального. Мне не нужна была годовщина, чтобы вспомнить. Почему тогда ездил на кладбище именно первого августа? Может, потому, что от меня этого ждали — теща с тестем, мама? Чтобы не шептались с осуждением: вот, забыл? Теперь будут.

Ну и ладно.

Решил заехать к Славке, у которого после выписки из больницы был всего три раза, причем дважды — когда привозил маму.

Если у тебя есть неизлечимо больной родственник, всегда чувствуешь себя в какой-то степени сволочью. Потому что навещать его слишком тяжело. Тяжело видеть его таким, подбирать безопасные темы для разговора и бодрые фразы. Стыдно за свое желание отсидеть приличное время визита и за облегчение, когда выходишь на улицу. При этом жалость и сочувствие никуда не деваются. Как и мысли о том, каким он был раньше.

Когда я родился, Славка уже ходил в школу — приличная разница. Но он всегда относился ко мне с любовью и заботой. Я был его хвостиком и задирал нос перед приятелями: ну как же, у меня такой большой и сильный брат! Он ходил со мной гулять, водил в бассейн, проверял уроки, кормил ужином, если родители уходили вечером. Мы по-настоящему дружили. Сейчас меня просто разрывало в клочья, когда я смотрел на него — в сорок два года похожего на беспомощного старика, слепого, наполовину парализованного, с трудом выговаривающего даже короткие слова.

Лену я не видел больше недели, только разговаривал с ней по телефону. Показалось, что она тоже постарела лет на десять, а в глазах плескалась такая безнадега, что становилось жутко.

— Я устала, Вить, — сказала она, когда уложила после ужина Славку в постель и вернулась на кухню. — Мне хочется лечь и уснуть. Надолго. Я так больше не могу.

— Лен, ну что тебе сказать? — при всем сочувствии я и правда ничем не мог помочь. — У вас же есть сиделка. Выходи на работу на несколько часов. Хоть немного отвлечься.

— Работа! У меня ничего в жизни нет, кроме больного мужа и работы! — в голосе зазвучали истеричные нотки. — Вот уже сколько лет!

— Потише! — поморщился я. — Твой больной муж хоть и слепой, но не глухой. Я бы на его месте не хотел такое услышать.

— Кто ты вообще такой, чтобы мне указывать? — окрысилась Лена. — Ты знаешь вообще, что это такое — кормить с ложки, менять памперсы, терпеть бесконечные капризы?

— Он мой брат, если ты забыла, — я встал и пошел к двери. — Если бы моя жена осталась жива, я кормил бы ее с ложки и менял памперсы. Столько, сколько понадобилось бы. Хоть до конца жизни. Спасибо за ужин.