Глава 23

Спустя два месяца.

Комната тонула в мягких сумерках. Свет от луны, что была сегодня полной и освещала всё, как заправский фонарь, пробиваясь сквозь полупрозрачные занавески и рисуя на стенах и потолке причудливые узоры из света и тени, создавал особую атмосферу.

Любаша стояла у окна, её стройный силуэт вырисовывался на фоне ночного неба, лунный свет дарил ей очарование и нежность.

Она жила здесь уже два месяца и всё ещё не уставала любоваться природой, наслаждаться тишиной, спокойствием и семейным счастьем.

Кто-то умный сказал, что счастье любит тишину. И теперь она понимала, что это так и есть. В буквальном смысле.

Она, дитя асфальта, полюбила всем сердцем этот уединенный уголок и уже не представляла себе жизни без всего этого.

Лес, чистый воздух, белоснежный снег, сверкающий россыпью бриллиантов в свете луны шатер из звездного неба, висящего здесь гораздо ниже, чем там, в её городе.

Впрочем, о чем это она? В городе нет свежего воздуха, нет такого снега и не видно неба из-за неона рекламных огней.

Савва, войдя, по своему обыкновению, неслышно, замер в дверном проеме, любуясь женой и не смея нарушить хрупкость момента.

Но за эти два месяца Люба научилась слышать мужа и чувствовать его. Все её тело реагировало на этого необыкновенного мужчину, откликаясь желанием и жаждой прикосновений.

Им обоим хотелось прикасаться друг к другу. Постоянно. И они не отказывали себе в этом удовольствии, наверстывая годы пустоты и одиночества, что были прожиты ими друг без друга.

Он подошёл и встал сзади, не касаясь, лишь ощущая тепло её тела.

Вдохнул запах любимой женщины и, глядя на её отражение в стекле, прошептал:

— Замерзла? Ты вся дрожишь.

— Это от счастья, — ответила она, поворачиваясь к нему.

Их взгляды встретились — и в них не было ни страха, ни сомнений, только бесконечное доверие и любовь.

Савва нежно коснулся её щеки, провел по скуле, наслаждаясь бархатистой кожей. Большим пальцем он осторожно обвел изящную линию её губ, и на них тут же расцвела улыбка – светлая, счастливая, словно солнечный луч. В этом прикосновении было столько любви и трепета, что казалось, будто время остановилось, чтобы сохранить этот момент.

Люба прижала его большую ладонь к своей щеке, потерлась о неё ласковой и нежной кошкой. Его дыхание тут же сбилось, а взгляд потемнел, обволакивая, засасывая, лаская и обещая что-то неземное, но такое необходимое им обоим.

Первый поцелуй был нежным, почти невесомым, как крыло бабочки. Второй — глубже, увереннее, требовательнее.

Губы находили друг друга с врожденным знанием, будто повторяли давно забытый, но знакомый до боли танец.

Он расстегивал пуговицы на её блузке медленно, с благоговейным трепетом, останавливаясь после каждой, чтобы снова поцеловать её плечо, ключицу, основание шеи.

И Люба сама подставляла ему себя, раскрываясь и тая от его нежных и горячих прикосновений.

Шелковая ткань, мягко обнимая и лаская её, сползла на пол.

Под нежным шелком открывалась кожа, сияющая в полумраке как перламутр. Савва замер, любуясь женой.

Любаша не двигалась, давая мужу полюбоваться собой.

— Ты невероятна, — прошептал чуть слышно.

Его пальцы скользнули по её ребрам, ладонь легла на изгиб талии, ощущая под собой легкую дрожь. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, трепетно, как пойманная птица. Его собственное сердце отзывалось в унисон.

Савва подхватил свою любимую легко, словно она была пушинкой, и шагнул к кровати. Опустил на огромное, мягкое ложе, утопающее в пуховом одеяле и подушках. Устроился рядом, устроил голову на согнутой в локте руке и, кажется, забыл, как дышать.

Он смотрел на неё так, будто пытался запечатлеть в памяти каждую деталь — изгиб брови, ресницы, отбрасывающие тень на щеки, чуть приоткрытые губы, лебединую изящную шею.

— Я боюсь думать, что было бы, не сведи нас судьба, — впервые признался он, касаясь её волос.

— А ты не думай, — прошептала Любаша в ответ, притягивая его к себе. — Только с тобой... только так.

Их тела нашли друг друга в медленном, неторопливом ритме, будто под музыку, звучащую лишь в их душах.

Каждое прикосновение было признанием в любви и обещанием счастья.

Мир сузился до размеров этой комнаты, до пространства между их телами, до точки соприкосновения, где стирались все границы.

В этом единении не было поспешности, только постепенное, бережное познание.

Горячие поцелуи, сцепленные в замок пальцы, дыхание одно на двоих. Они любили друг друга страстно и горячо.

Казалось, они не могли насытится своими чувствами, с каждым днем всё больше и глубже прорастая друг в друга корнями и всеми нервными окончаниями.

Он держал её в крепких объятиях, чувствуя, как по телу любимой прокатывается волна сладости, отзывающаяся эхом в его собственном теле.

Они лежали, сплетенные воедино телами, слушая, как дыхание постепенно выравнивается, а сердца успокаиваются, найдя наконец свой общий покой.

За окном всё так же светила Луна — лишь она одна знала о том, что только что случилось в этом большом и уютном доме.

Савва натянул на них одеяло, прижимая Любашу к себе. Она прильнула к его груди, слушая стук его сердца и улыбаясь своим мыслям.

— Люблю тебя, муж, — выдохнула вдруг.

— Это были мои слова, торопыжка моя, — Савва резко перевернулся на другой бок, выдвинул ящик прикроватной тумбочки со своей стороны, что-то достал из него и так же резко повернулся к Любаше, вложив ей в руку какой-то предмет.

Ладошка Любы непроизвольно сжалась, и она нащупала бархатную коробочку. Поднялась на локте и с удивлением посмотрела сначала на коробочку в своей руке, потом на мужа.

— Открой её, — он улыбнулся мягко.

Люба сделала то, о чем её попросил муж. Внутри лежало удивительной красоты кольцо из белого золота. Такие принято дарить на помолвку.

— Савва, ты делаешь мне предложение?? — рассмеялась легко.

— Ну у нас с тобой упущен некий отрезок в развитии отношений. Я подумал, надо восполнять.

— О! Ну тогда да, я согласна! — вытащила кольцо из коробочки, протянула мужу: — Поможешь?

Он надел его на безымянный пальчик и заулыбался, глядя на жену. А Люба подвигала пальцами, любуясь сиянием большого камня в свете луны, затем вдруг точно так же резко развернулась к тумбочке со своей стороны.

Савва услышал, как жена выдвинула ящик, а затем послышалось шуршание бумаги, и Люба, развернувшись, вручила ему какой-то листок.

— Что это? — голос мужчины почему-то подвел его. Савва откашлялся и, глядя в сияющие глаза любимой женщины, спросил, растянув её имя: — Люба-а-аш?

— Поздравляю тебя, Сибирцев! Ты скоро станешь папой! Готов отправиться завтра в увлекательную поездку в женскую клинику и увидеть черно-белое кино с одним актером? Готов потом подскакивать в ночи и мчаться за селедкой, ананасами и солеными арбузами?

— Готов! — Савва сгреб свою женщину в объятия, прижал к своей груди, уложив её голову себе на грудь, и, счастливо улыбаясь в темноту, прошептал: — На всё готов, моя девочка. У нас с тобой всё только начинается.

— Думаешь?

— Да! Хотел только уточнить у тебя кое-что. А ты уверена, что в том увлекательном кино будет всего лишь один актер?

— Сибирцев, ты опять что-то знаешь обо мне такого, чего не знаю я? — спросила, грозно сдвинув брови.

— Я всего лишь спросил, счастье моё! — рассмеялся счастливым смехом и уложил свою красавицу себе на грудь. — Спи, любовь моя. Завтра всё узнаем.

И в тишине наступающей ночи, в тепле большого ложа, они заснули — два одиноких странника, нашедших наконец свой единственный и настоящий дом. Друг в друге.