Глава 12

С работы я возвращалась в почти прекрасном настроении. Дети вели себя относительно прилично, контрольная по математике прошла без особых происшествий, и даже погода немного улучшилась. Может, этот день пройдет спокойно?

Но стоило мне от остановки свернуть к дому, как я поняла, что рано радовалась.

Еще не дойдя до калитки, я услышала такой переполох во дворе у соседей, что невольно ускорила шаг. Крики, гогот, чьи-то душераздирающие стенания. Складывалось впечатление, что кого-то убивали.

Заглянула через забор и обалдела от увиденного. Семен Петрович лежал возле приставной лестницы в позе умирающего лебедя, прижимая руку к голове и издавая звуки раненого моржа. Добрыня метался вокруг него, размахивая руками, как дирижер в оркестре сумасшедшего дома. А гусь, виновник моего недосыпа, носился по двору кругами, периодически взмывая в воздух и гогоча с такой истерикой, словно у него началась птичья депрессия.

Цирк приехал. И, судя по всему, без меня это представление не закончится никогда.

— Что случилось? — крикнула через забор.

Добрыня обернулся ко мне с таким отчаянным видом, словно его семью взяли в заложники.

— Семен Петрович упал с лестницы! — выпалил он. — Он чистил трубу, а потом… я на секунду отвернулся, и он… О боже, а вдруг у него сотрясение мозга? Или перелом позвоночника? Или внутреннее кровотечение? Он может умереть у меня на руках!

Или просто кто-то с утра ему уже дал денег на спиртное. Но все-таки человек пострадал, нужно проявить сострадание, пусть это и Семен Петрович, прости господи. Пусть и профессиональный балбес, но все же человек.

Зашла во двор, подошла к Семену Петровичу, который лежал в живописной позе, достойной полотна Репина «Семен Петрович после падения с лестницы». Глаза закатаны к небу, одна рука театрально откинута, вторая прижата к голове. Время от времени он издавал стоны.

— Семен Петрович, — строго сказала я, — где конкретно болит?

— Ой, Васька, это ты? Или я уже в раю? — пропел он слабеющим голосом, словно находился на смертном одре.

— Еще немного, и будет ад. Где болит, спрашиваю?

— Голова… спина… да все болит. Наверное, отмучился я, пора на тот свет собираться.

Отмучился? Семен Петрович в своем репертуаре. Если бы все деревенские алкоголики были такими артистами, местный клуб стал бы филиалом Большого театра.

— Покажите точно, где болит, — потребовала, присев рядом, вручив свою сумку Добрыне.

— Вот тут самое страшное. Как будто молотком ударили, — Семен Петрович с трудом поднял руку и театральным жестом указал на затылок.

Молотком, значит.

— И еще вот здесь, — он перевел руку на поясницу и застонал еще громче. — Поясница совсем отказала. Небось, позвоночник сломал, скоро ноги отымутся.

— А еще где? — поинтересовалась, предчувствуя продолжение спектакля.

— И тут болит, — рука переместилась на грудь. — Сердце, наверное, от испуга остановилось. И здесь, — он указал на живот.

Удивительно. Болит абсолютно все, кроме того места, которое действительно пострадало — печени.

Тем временем я проверила пульс, он был нормальный, правда, слегка учащенный, но это от алкоголя. Зрачки реагируют на свет, дыхание ровное, хоть и пропитанное алкогольными парами.

— Товарищ москвич, — обратилась я к соседу, который продолжал паниковать и ходить кругами, — прекратите изображать загнанного коня. Пациент жив, здоров и, судя по всему, готов к гастролям. Вы ему денег давали?

— Нет, только после выполненной работы.

— А вот это правильно!

— Но он же упал! С большой высоты! — возражал Добрыня, показывая на лестницу. — Может, нужно срочно вызвать скорую? Или вертолет санавиации? Или реанимацию?

Вертолет санавиации? Для Семена Петровича? Который упал с высоты одного метра двадцати сантиметров? Я представила картину, как Петрович улетает на вертолете и машет нам рукой из иллюминатора. Просто сюрреализм какой-то.

— Скорая из района будет ехать долго, — терпеливо объяснила я. — А больного нужно везти в обратном направлении еще час. За это время Семен Петрович либо проспится, либо словит белочку.

— Какая белочка? — испуганно спросил Добрыня.

— Горячка, — пояснила. — Профессиональное заболевание.

Семен Петрович при этих словах возмущенно заворчал:

— Василиса, да как не стыдно! Какой я пьяный? Я же на работе был! У барина трубу чистил! Честно зарабатывал!

— Ага, — кивнула. — И чем именно чистили? Языком?

— Я специальным инструментом чистил! — попытался возмутиться Семен Петрович, но тут же схватился за голову. — Ой, больно говорить. Наверное, челюсть сломалась.

Челюсть у него работает отлично. И воображение тоже. «Оскар» за лучшую мужскую роль в номинации «Умирающий алкоголик».

Добрыня между тем продолжал переживать, и в его глазах я читала настоящий ужас. Я поднялась на ноги, взяла у него свою сумку.

— А вдруг у него действительно сотрясение мозга? Или трещина в черепе? Или разрыв селезенки? Я же попросил его прочистить трубу, значит, я морально несу ответственность за все последствия!

Морально ответственный за Семена Петровича. Это все равно что быть ответственным за поведение торнадо.

— Перестаньте себя корить. Семен Петрович упал не с Эйфелевой башни, а с третьей ступеньки лестницы. И то, скорее всего, потому, что решил проверить, не качается ли она.

— Она действительно качается! — подтвердил Семен Петрович. — Я же не виноват, что лестница плохая!

Конечно, лестница виновата, а еще виновата сила притяжения, отсутствие крыльев у человека и то, что водка не дает способности летать.

— Но он же стонет так жалобно! — не сдавался Добрыня. — Наверное, ему действительно больно!

— Семен Петрович стонет всегда, когда трезвеет, — объяснила. — Это его естественное состояние. Как у котов, когда они мурлычут.

— Я не мурлычу! — возмутился пострадавший. — Я страдаю! От тяжелейших травм!

— От тяжелейшего похмелья.

Семен Петрович попытался изобразить смертельную обиду:

— Василиса, как же так! Я при смерти лежу, а вы… а вы меня поносите! Бессердечно это! Черство!

— Сердце у меня есть, — заверила я. — И мозги тоже. Поэтому я прекрасно вижу разницу между травмой и театральным представлением.

— А я и не представляю ничего! — попытался встать Семен Петрович, но тут же упал обратно. — Не могу встать! Ноги отказали! Наверное, спинной мозг повредил!

Спинной мозг в полном порядке. А вот головной требует срочной перезагрузки.

В этот момент гусь, который все это время носился по двору в состоянии птичьей истерики, вдруг остановился. Он внимательно посмотрел на лежащего Семена Петровича, потом на паникующего Добрыню, потом снова на Семена Петровича. И в его черных глазках явственно читалась мысль: «Что-то тут не так».

— Гаврила, не подходи к дяде! — забеспокоился Добрыня. — Он больной!

Но Гаврила оказался гусем с характером. Он важно подошел к Семену Петровичу, внимательно его обнюхал и… деликатно клюнул в нос.

— А-а-а-а! — взвыл тот и резко подпрыгнул, как подброшенный пружиной. — Уберите эту чертову птицу! Она мне нос проклевала!

Вот и весь паралич позвоночника. Гусиная терапия творит чудеса. Надо в медицинскую академию диссертацию написать.

Семен Петрович встал и попытался отогнать Гаврилу, но покачнулся. Правда, на этот раз от алкоголя, а не от мнимых травм.

— Гадкая птица! — ворчал он. — Чуть глаз не выклевала! Надо было тебе башку отрубить!

— Клевал в нос, а это, между прочим, диагностическая процедура. Гаврила проверил ваши рефлексы.

— Какие еще рефлексы?

— Рефлекс симуляции, — невозмутимо ответила я. — У вас, Семен Петрович, он развит превосходно.

Добрыня стоял и смотрел на нас с таким недоумением, словно мы разговаривали на древнешумерском языке.

— Но он же говорил, что умеет чистить трубы! — растерянно сказал он. — У него опыт есть!

— Опыт у Семена Петровича действительно богатый, — согласилась я. — Опыт разведения доверчивых городских на деньги. И надо сказать, делает он это виртуозно.

— Василиса! — попытался возмутиться Семен Петрович. — Ну что ты такое говоришь! Я же честный человек! Порядочный!

— Честно берете деньги за работу, которую не умеете делать, — согласилась я. — И порядочно их пропиваете.

— А я еще и не брал ничего! — попытался оправдаться он.

Потому что не успели. Решили сначала принять на грудь для храбрости, а уж потом работать. Классическая ошибка в планировании.

— Семен Петрович, — сказала я строго, — а где, собственно, инструменты для чистки дымохода?

— Какие инструменты? — искренне удивился он.

— Те самые, специальные, которыми вы собирались чистить трубу.

— А… э… забыл дома, — после паузы выдавил он. — Завтра принесу. Обязательно принесу.

Конечно, забыл. Как и про трезвость. И про совесть. И про элементарную логику.

По лицу Добрыни было видно, что до него постепенно доходит масштаб обмана.

— Значит, вы вообще не умеете чистить трубы? — медленно спросил он.

— Умею, умею! — заверил Семен Петрович, но в его голосе уже слышалась неуверенность. — Просто сегодня день не задался. Лестница подвела, инструменты дома забыл… Завтра все исправлю!

Завтра он вообще не вспомнит, что было сегодня.

— Семен Петрович, собирайтесь и идите домой. Спать. А завтра займитесь поиском работы, соответствующей вашей квалификации.

— А какая у меня квалификация? — обиженно спросил он.

— Ну… — я задумалась. — Профессиональный дегустатор алкогольных напитков? Испытатель диванов на прочность? Консультант по вопросам, как не надо жить?

Семен Петрович пробормотал что-то неприличное и, пошатываясь, направился к калитке. Гаврила проводил его торжествующим гоготом. А я осталась наедине с совершенно расстроенным соседом и его умным гусем.

Интересно, что теперь будет делать московский архитектор? Искать нового «специалиста» или все-таки обратится к кому-то толковому? Хотя в нашей деревне толковых строителей примерно столько же, сколько честных политиков.

— Может, чаю? — внезапно предложил Добрыня, а я, как ни странно, задумалась. Чаю не хотелось, хотелось нормальной еды.

— Вы… ты ел?

— Ну, немного.

— Пойдем, у меня борщ вчерашний, чаем сыт не будешь.

Добрыня удивленно округлил глаза.

— Он не отравлен, яд закончился на той неделе.