Глава 16

— ПОЖАР! — орал Семен Петрович, размахивая руками, как ветряная мельница. — ПОЖАР! ВЫБЕГАЙТЕ! КАРАУЛ! ГОРИМ!

Я обернулась к окну и обмерла. Из моей кухни валил черный дым.

Мой дом горит. Мой дом горит!

— Василиса! — Добрыня схватил меня за руку.

Но я стояла как вкопанная, глядя на дым, который становился все гуще. Как? Когда? Я же ничего не включала…

А Добрыня уже выскочил за дверь и помчался к моему дому. Семен Петрович метался по двору, продолжая кричать, но ничего не делал, только размахивал руками.

— Воды! Где у вас тут вода? — крикнул Добрыня.

— Колодец! — показал Семен Петрович. — Там ведра!

«Он действительно бросился спасать мой дом», — ошеломленно подумала я, наблюдая, как Добрыня таскает ведра с водой. Даже не раздумывал. Просто побежал. Дым из окон стал гуще, и запах гари дошел даже до нас. Я очнулась от ступора и побежала следом.

— Стой! — крикнул мне Добрыня. — Не лезь туда!

— Это мой дом! — заорала в ответ.

— Вот именно поэтому не лезь! — он открыл входную дверь, из нее повалил дым, а потом Добрыня исчез в задымленной кухне с очередным ведром воды.

Что, если он там задохнется? Что, если на него что-нибудь упадет?

Семен Петрович продолжал причитать:

— Ой, беда какая! Ой, все сгорит! Что же делать, что же делать⁈

— Семен Петрович, заткнитесь! — рявкнула. — Лучше помогите!

— А чем я могу помочь? — растерянно спросил он.

Ничем, конечно. Как всегда.

Прошло минут пять, которые показались мне вечностью, но Добрыня вышел из дома. Его дорогая рубашка была черной от сажи и обгорела в нескольких местах. Лицо покрылось копотью. На руках он нес крайне недовольного Гомера.

Господи, он-то почему не убежал?

— Твой кот отказывался покидать место происшествия, — сказал Добрыня, передавая мне Гомера. — Прятался под кроватью.

Гомер шипел от возмущения. Наверное, считает, что его честь пострадала.

— Пожар потушен, — объявил Добрыня. — Но дышать там пока нельзя.

И тут меня накрыло. Просто накрыло с головой. Сначала я всхлипнула, потом зарыдала, а потом расплакалась в голос, как маленькая девочка, прижимая к груди ошеломленного Гомера.

Дом мог сгореть. Мог сгореть дом, в котором я родилась, где жила мама…

— Эй, — Добрыня осторожно приобнял меня. — Все хорошо. Все обошлось.

— Не обошлось! — всхлипнула. — Там же гарь! И стены, наверное, обгорели! И… там документы, тетради, я диктант еще не проверила…

Я не могла остановиться. Слезы лились ручьем, и я никак не могла взять себя в руки.

— Василиса, — мягко сказал Добрыня, — пойдем посмотрим. Вот увидишь, все не так страшно.

Мы вошли в дом, Добрыня открыл все окна, впуская прохладный мартовский воздух, но я все равно чуть не задохнулась от запаха гари. На кухне было ужасно: все закопченное, на полу лужи воды, угольки от сгоревшего полотенца.

«Полотенце! — осенило меня. — Я же уронила полотенце на печь, когда доставала курник. А заслонку после выпечки не закрыла!»

— Это я виновата, — всхлипнула. — Уронила полотенце на печь. Дура! Как я могла так поступить⁈

— Такое с каждым может случиться, — успокаивал Добрыня, осматривая ущерб. — Главное, что все живы.

Но я смотрела на пол и рыдала еще сильнее. Там, среди луж и угольков, валялись его белые розы. Прекрасные, дорогие розы, которые я нашла на крыльце. Теперь они лежали в грязной воде, лепестки почернели от сажи.

— Цветы! — всхлипнула я. — Твои прекрасные цветы! Я их погубила! Все погубила!

— Это же просто цветы, — удивился Добрыня. — Я привезу новые.

— Не просто! — зарыдала еще громче. — Ты потратил на них кучу денег! А я… а я все испортила! Как всегда!

Как всегда все порчу. Как тогда, с Артуром.

И меня снова прорвало. Только теперь я плакала не только о розах и доме. Я плакала о том, о чем никогда себе не позволяла плакать.

О том, как Артур сказал, что ребенок — это «пока рано». О том, как я потеряла этого ребенка из-за стресса. О том, как он ушел к моей лучшей подруге за неделю до свадьбы.

О том, что я больше года живу одна и устала притворяться, что мне это нравится.

— Я не могу больше! — рыдала я. — Устала быть сильной! Устала делать вид, что все нормально!

Добрыня растерянно стоял рядом, не зная, что делать с рыдающей женщиной.

— Василиса…

— Я думала, что смогу! — продолжала выплескивать все наболевшее. — Думала, что справлюсь одна! А я не справляюсь! Совсем не справляюсь!

И теперь влюбилась в очередного красавчика. Который обязательно уедет, как только поймет, с какой психованной связался и что деревенская жизнь — это не для него.

— Не нужно быть все время сильной, — тихо сказал Добрыня.

— Нужно! — я всхлипнула. — Кто еще будет, если не я? Мама умерла, папа ушел, когда мне было десять… Осталась только я!

Он осторожно обнял меня и прижал к себе, Гомер издал звук возмущения, пришлось выпустить его из рук. Я не сопротивлялась, наоборот, уткнулась ему в грудь и заплакала, как не плакала уже очень давно.

Так тепло. И пахнет не гарью, а чем-то мужским и надежным.

— Все будет хорошо, — шептал Добрыня, поглаживая меня по волосам. — Дом починим, розы привезу новые…

— Дело не в розах, — всхлипнула. — Дело в том, что я… что я боюсь.

— Чего боишься?

— Всего. Что ты уедешь. Что я снова останусь одна. Что больше никого не полюблю. Или полюблю, а меня снова бросят.

И вот я все ему выболтала. Теперь он точно сбежит. Но Добрыня не отпускал меня. Наоборот, обнимал еще крепче.

— Никуда я не уеду, — сказал. — Куда мне ехать? У меня теперь есть дом. И гусь. И соседка, которая умеет варить борщ и печь курник так, что горит дом.

Улыбнулась, тихонько всхлипнула, но уже не так отчаянно. Его сердце билось ровно и спокойно. Как будто все действительно будет хорошо.

— А если передумаешь? — прошептала я.

— А если ты меня выгонишь? — парировал он. — Такое тоже возможно. Ты девчонка вспыльчивая, у меня все еще щека от пощечины болит.

Подняла голову и посмотрела на него. Лицо в саже, рубашка сгорела, но глаза добрые и теплые. Он остался в горящем доме ради моего кота. Это многое говорит о человеке.

— Не выгоню, — тихо сказала.

— Тогда и я никуда не уеду, — улыбнулся Добрыня.

Мы стояли посреди закопченной кухни, среди луж и испорченных цветов, и я впервые за очень долгое время почувствовала, что я не одна. Может быть, стоит рискнуть еще раз?

— Извини, что реву как дура, — смущенно сказала, отстраняясь.

— Ты не дура, — возразил Добрыня. — Ты человек. А люди иногда плачут. Это нормально.

За окном послышался голос Семена Петровича:

— Ну что там? Сгорело все или нет?

— Не сгорело! — крикнул Добрыня. — Все живы!

— Ну и слава богу! — обрадовался Семен Петрович. — А то я уже думал, барин, что вы там угорели!

Семен Петрович волнуется. Чудеса. И на опохмелиться не просит.

— Пойдем ко мне, — предложил Добрыня. — Здесь пока дышать нечем. А с ремонтом разберемся завтра.

Кивнула. Действительно, нужно проветрить дом.

— А Гомер?

— Гомер тоже приглашен, — улыбнулся Добрыня. — Гаврила будет рад компании.

Интересно, как к такому соседству отнесется мой кот-индивидуалист?

Но сейчас это было неважно. Главное, что дом не сгорел, мы все живы, а рядом есть человек, который не побоялся броситься в огонь ради чужого кота.