Глава 18

Субботнее утро пришло тихо. Свет пробивался сквозь старенькие занавески тонкими пыльными полосками и ложился на простыню, на которой я лежала совершенно голая, свернувшись калачиком.

Простыня пахла Добрыней: его кожей, его потом, моим собственным запахом после всего, что произошло ночью. От одной этой мысли щеки моментально вспыхнули.

Открыла глаза.

Надо мной был слегка потрескавшийся потолок чужого дома. Под боком подушка, на которой еще ночью спал мужчина. А между ног приятная, чуть ноющая тяжесть, напоминание о том, сколько раз мы занимались любовью.

Три? Четыре? Я сбилась со счета где-то между третьим оргазмом на кухонном столе и тем, когда он держал меня у стены в коридоре, потому что мы просто не успели дойти до кровати.

Господи. Резко натянула одеяло до подбородка, словно кто-то мог сейчас войти и застукать меня за этими мыслями.

На табурете у окна сидел Гомер. Сидел идеально прямо, хвост аккуратно обвил лапы, глаза смотрели с такой укоризненной ясностью, будто он был пожилым священником, заставшим прихожанку за совершением тяжкого греха.

— Что? — прошептала ему. — Что ты на меня так смотришь?

Гомер медленно моргнул. Один раз. Очень выразительно.

— Да, я знаю, — буркнула, пряча лицо в подушку. — Знаю, что вчера… что мы… Ой, Гомер, не надо. И так тошно от стыда.

Он продолжал молчать, но его молчание было красноречивее любых слов. Села, придерживая простыню на груди. В комнате было прохладно, по коже побежали мурашки. Вчерашние события прокручивались в голове, как заевшая кинолента.

Букет белых роз на крыльце. Курник, который я несла, как белый флаг. Пожар. Не смертельный, но для меня тогда это был конец света. Слезы. Много слез. Сопли, всхлипы, размазанная тушь, все, что я обычно никому не показывала.

А потом руки Добрыни. Твердые, теплые, надежные. Поцелуй на его кухне был уже не робкий, не извиняющийся, а жадный. И дальше… дальше все как в тумане. Только очень ярком и очень горячем.

Закрыла лицо ладонями.

— Гомер, я вчера занималась сексом с мужчиной, которого знаю меньше двух недель. На кухонном столе. И потом еще… много где. И мне было… очень хорошо. Стыдно это признавать, но очень-очень хорошо.

Кот повернул голову на сорок пять градусов, будто хотел лучше разглядеть степень моего морального падения.

— И знаешь, что самое ужасное? — продолжила шепотом. — Мне хочется еще.

Гомер издал короткий, очень презрительный «мррр».

— Вот именно, — вздохнула. — Ты прав. Я безнадежна. И мое сердце будет разбито снова.

И тут я услышала звуки с кухни.

Сначала легкий металлический стук. Потом шипение воды, попавшей на горячую плиту. А потом — аромат. Настоящий, густой, чуть горьковатый запах свежемолотого кофе. От него у меня моментально потекли слюнки, и… что-то еще потекло ниже живота.

Сглотнула.

Осторожно спустила ноги с кровати, пол был холодным. Поискала глазами хоть что-нибудь, чтобы прикрыться. На спинке стула висела футболка Добрыни, черная, с каким-то маленьким логотипом на груди. Схватила ее, натянула через голову. Ткань пахла им. Очень сильно пахла им.

Футболка была мне велика, заканчивалась где-то на середине бедер. Если нагнусь, то будет видно все. Если подниму руки — тоже все. Прекрасно. Идеальный наряд для утреннего «доброе утро, сосед, мы вчера трахались как сумасшедшие».

На цыпочках вышла в коридор.

Запах кофе становился все сильнее.

А потом я увидела его.

Добрыня стоял спиной ко мне у плиты. Полностью голый. Только узкий кухонный фартук с дурацкой надписью «Лучший повар района» завязан на талии. Мускулы спины перекатывались под кожей, когда он двигался. Ягодицы крепкие, округлые, это преступление — иметь такие ягодицы мужчине. Но я разглядела на левой ягодице маленькую родинку и теперь не могла оторвать взгляд.

Добрыня помешивал кофе в турке деревянной ложкой. Движения неторопливые, домашние. Будто каждое утро он варит кофе голым в фартуке. У меня пересохло во рту. И вдруг он обернулся, видимо, почувствовал взгляд.

Улыбнулся. Медленно. Очень по-мужски.

— Доброе утро, — голос низкий, чуть хриплый со сна.

Не ответила. Просто стояла и смотрела, как он варит кофе, а потом вытер руки о фартук и направился ко мне. Подошел вплотную. Взял мое лицо в ладони.

Поцеловал.

Боже мой…

Не нежно. Не осторожно. А так, будто мы расстались не несколько часов, а несколько лет назад. Губы горячие, язык сразу ворвался в рот, пальцы запутались в волосах. Я схватилась за его плечи, чтобы не упасть. Ноги подкашивались по-настоящему.

Добрыня оторвался на секунду, посмотрел мне в глаза.

— Ты красивая утром, — сказал тихо. — Очень.

А потом снова поцеловал. Глубже. Жестче. Почувствовала, как фартук между нами натянулся, его член уже стоял, твердый, горячий, упирался мне в живот сквозь тонкую ткань.

Кофе на плите зашипел, побежал через край. Мы не обратили внимания. Добрыня развернул меня спиной к себе, прижал к тому же кухонному столу, на котором вчера… ну, в общем, вчера. Одной рукой задрал футболку до талии, другой — раздвинул мне бедра.

— Ноги шире, — шепнул на ухо.

Послушалась. Доли секунды, его пальцы на моей плоти, дразнят, возбуждают, а потом он вошел одним движением. Резко. До конца.

Вскрикнула от внезапного, почти болезненного наслаждения. Добрыня замер на секунду, давая привыкнуть или давая привыкнуть себе, а потом начал двигаться. Быстро. Жестко. Стол скрипел, посуда звенела, турка с кофе окончательно опрокинулась, коричневая струйка побежала по столешнице.

Мне было все равно. Я уперлась ладонями в стол, выгнулась, подставляя себя глубже. Он держал меня за бедра, пальцы впивались в кожу. Горячее дыхание у самого уха.

— Такая тесная… — выдохнул он. — Боже, Василиса…

Не отвечала, только стонала. Коротко, прерывисто. Каждый толчок выбивал из меня воздух. Он вдруг замедлился, почти вышел и снова вошел, медленно, очень глубоко.

Я задрожала.

— Хочешь быстрее? — спросил хрипло.

— Да…

— Скажи.

— Быстрее… пожалуйста… быстрее…

Послушался. Дальше было уже не разобрать: ритм, стоны, скрип стола, его рука, которая скользнула вперед и накрыла клитор. Два пальца. Круговые движения. Твердые. Умелые. Уверенные.

Я кончила первой.

Очень резко. С криком, который, наверное, слышали бы в соседних домах, если бы не толстые стены. Ноги подкосились, он поймал меня, не дал упасть, продолжал двигаться сквозь мой оргазм, пока я не начала дрожать уже от переизбытка ощущений.

— Еще… — простонала. — Еще…

Добрыня рыкнул что-то неразборчивое, ускорился, вошел особенно глубоко — и кончил. Долго, сильно, прижимая меня к себе так, что я чувствовала каждый его рывок внутри.

Мы замерли. Тяжелое дыхание. Пот. Запах кофе, секса и горелой турки. А потом — стук в дверь. Громкий. Настойчивый. Три удара. Потом еще три.

— Добрыня Андреевич! — раздался громкий, бодрый голос Клавдии. — Открывай! Пирожки свежие, с капустой и яйцом! Горячие еще!

Я замерла. Добрыня тоже. Мы переглянулись.

Я была растрепанная, в одной его футболке, с ног до головы в мурашках и с его спермой на внутренней стороне бедра. Он — в одном фартуке, член еще не опал окончательно, на лице смесь блаженства и внезапного ужаса.

Клавдия не унималась:

— Я ж вижу, дымок из трубы идет, значит, ты дома! И кофе чую! Открывай, не томи женщину!

Добрыня открыл рот, чтобы что-то сказать, но я вдруг положила ладонь ему на грудь и мягко оттолкнула.

— Я открою, — сказала тихо. — Я разберусь, а ты надень трусы.

Он удивленно поднял брови.

— Уверена?

Спокойно и медленно кивнула. Внутри вдруг вспыхнуло что-то новое. Не стыд и не страх, а уверенность. Твердая, как деревенская земля после дождя. Поправила футболку (насколько это было возможно), провела рукой по волосам и босиком пошла к двери.

Открыла.

Клавдия стояла на крыльце с огромной плетеной корзиной, прикрытой чистым полотенцем. Оттуда шел такой умопомрачительный запах свежей выпечки, что даже после всего случившегося у меня заурчало в животе.

Она посмотрела на меня. Потом на футболку. Потом на мои босые ноги. Потом — за мою спину, где в глубине коридора маячил Добрыня, уже успевший натянуть на себя трусы.

Клавдия прищурилась. Медленно. Очень внимательно. А потом ее губы растянулись в широченной, понимающей улыбке.

— А-а-а, — протянула она многозначительно. — Значит, вот оно как.

Я не отвела взгляд. Просто стояла в дверном проеме, слегка покачиваясь от усталости и счастья, и смотрела ей прямо в глаза.

— Доброе утро, Клавдия Семеновна, — сказала я спокойно. — Пирожки? Очень вкусно пахнет.

Она хмыкнула.

— Значит, вот так?

— Значит, так.

— Понятно.

— Ага.

Диалог был содержательным, женщины понимают все без слов. Клава поняла, окинула меня еще раз взглядом: с головы до ног, задержавшись на футболке, которая явно была не моей. Потом посмотрела на Добрыню, который уже подошел ближе и теперь стоял за моей спиной, положив руку мне на талию.

— Здравствуйте, Клава.

— Да, да, и тебе не хворать, — а потом улыбнулась. — Ну, ладно, не буду мешать… молодежи. Поесть-то хоть успеете?

— Успеем, — ответил Добрыня за нас обоих, и в его голосе было столько нежности, что у меня снова защипало в глазах.

Клавдия вручила мне корзинку, развернулась, но на последней ступеньке все-таки снова посмотрела на нас.

— Василиса, — позвала она тихо.

Я посмотрела на нее.

— Молодец, — сказала просто. — Давно пора.

И ушла, напевая что-то весеннее и старое. Я закрыла дверь. Повернулась к Добрыне. Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Ты… — начал он.

Поставила корзину на пол, шагнула к нему и обняла за шею.

— Да, ты мой мужчина, — сказала тихо, но очень четко. — И я хочу, чтобы вся деревня об этом знала. Начиная с Клавдии.

Добрыня выдохнул. Прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала, как бьется его сердце.

— Тогда давай есть пирожки, — прошептал мне в волосы. — А потом… продолжим.

Засмеялась.

— Только кофе сначала свари заново. А то твой предыдущий… немного разлился.

Он поцеловал меня в висок.

— Сварю. Обещаю. И не только кофе.

Гомер спрыгнул с табурета и подошел к нам. Потерся сначала о мои ноги, потом о ноги Добрыни. Признал. Мы втроем — я, Добрыня, кот — пошли на кухню, где около печки вальяжно восседал Гаврила. Идиллия.

А за окном уже вовсю светило мартовское солнце. И пахло весной. Может быть, на этот раз все будет иначе?