Рапорт. Никита
Узнавание было мгновенным. Словно рухнула закрывающая истину преграда. Правда обрушилась на меня всем бременем воспоминаний. За секунду соединив всё что было у меня с девушкой в маске и Лебедевой.
И она это поняла так же мгновенно. Испугалась. Расстроилась. Но потом взяла себя в руки. Оценила ситуацию и отрезала меня от себя. От своей жизни.
Думал, что будет плакать. Устроит истерику. Но Лебедева закусила губу и метнулась к Нестерову. Спряталась за спину другого бойца.
Разговора я не слышал. Она что-то сказала. Нестеров уточнял. Потом посмотрел настороженно. А потом поменял меня на Голубинцева. Снял с задания. Это неслыханно! Значит аргументы у неё железобетонные.
Я максимально собрался. Понял, что от моего поведения сейчас зависит то, где я буду завтра. Значит надо быть лучшей версией себя. Бороться за место в отряде до последнего.
Меня Нестеров оттеснил дальше по коридору. Рассматривал придирчиво. Запоминал каждое движение, минимальный изгиб губ. Я был готов. Как при тестировании в отряд.
– Как ты себя чувствуешь?
– Нормально.
– Уверен?
– Так точно.
– Переодеться в гражданское. Оружие сдать. При мне сделать один звонок. Телефон заблокировать, отдать дежурному. – Он словно собирал мой разбитый мир по кусочкам. Складывал из осколков новую реальность. Зорко наблюдая, чтобы я был только в ней.
– Так точно. – И снова этот цепкий взгляд.
– Останешься ночевать в комнате отдыха. За пределы помещений отряда не выходи, пока не поступит новый приказ от меня лично или Крайнова.
– Так точно.
Он немного подумал, а потом дал ещё одно задание.
– Напиши подробный рапорт по взаимоотношениям с Лебедевой. Зафиксируй каждую встречу, каждое слово. Внимательно. От этой информации будет зависеть твоё будущее в отряде. Или его отсутствие.
– Номер взять у дежурного?
– Пока без номера на листах из принтера. Бланки не переводи.
Я шумно выдохнул и даже глаза прикрыл от облегчения. Пока это только внутренние разборки. Вернее даже их репетиция. Значит протоколировать по серьёзному никто ничего не планирует. Пока у меня есть шанс остаться в отряде, служить дальше.
Нестеров заметил мою реакцию. На его лице промелькнула тень улыбки. Плечи стали не такими напряжёнными. Одобрил заинтересованность в дальнейшей службе. Вот ведь умный мужик. Ничего от него не спрячешь.
Мы вместе вернулись в комнату хранения оружия, или как мы её называли КХО. Сдал под роспись то, что получил пол часа назад и вышел в коридор. Открыл свой шкафчик. Разблокировал телефон и замер. Только один звонок. И я знаю кому его сделать.
Переключил аппарат на громкую связь. Мне скрывать нечего. Нестеров еле заметно одобрительно кивнул.
– Сан Саныч?
– Приветствую.
– Я сдаю телефон оперативному дежурному. Остаюсь ночевать в отряде. На связь выйду после выяснения обстоятельств. Маму не тревожь.
– Мы в любом случае за тебя. – Ответил отчим без малейшего промедления.
– Спасибо. – К горлу подкатил ком, но я успел его проглотить до изменения голоса.
– Обстоятельства твоих действий?
– По совести, Сан Саныч.
– Уровень?
– Жёлтый. – Отчим шумно выдохнул. Мы придумали обозначать уровень опасности цветами светофора. Красный – крайняя степень. Есть опасность для жизни и/или свободы. Жёлтый – ситуация серьёзная. Может повлечь за собой изменения статуса, места работы, жительства, семейного положения. Важный момент. Зелёный – текущий вопрос.
И сейчас отчим по одному только цвету узнал, насколько у меня опасная ситуация. Это его обнадёжило. Жёлтый – можно бороться.
– Жду звонка. Служи спокойно. Мы за тебя.
– Спасибо. Отбой.
Я отключил телефон. Теперь дома всё будет точно в порядке. Отчим понимает, что моей жизни и свободе ничего не угрожает, иначе уровень был бы красный. Значит маме и брату всё объяснит. В нём можно не сомневаться.
У Нестерова с неприятным шипением ожила рация. Он двинулся на выход. Обернулся на пороге и уже в дверях взглядом проконтролировал передачу моего телефона дежурному. Доверяет в определённых рамках. Уже хорошо.
В помещениях никого не было. Основной состав вернулся домой после окончания рабочего дня. Небольшая группа выдвинулась на выезд. В отряде осталось всего несколько человек на тренировке, оперативный дежурный, и я.
Говорят, что в моменты потрясений люди находятся словно в тумане. Ничего не замечают вокруг. Абсолютно не могут сосредоточиться. Я, наоборот, всё замечал и фиксировал с невероятной точностью. Словно пытался прикрыть свалившуюся на меня проблему вселенского масштаба кучей ничего не значащих мелочей.
И я это прекрасно понимал, заметив, что нижняя пуговица рубашки начала разбалтываться, а шнурки кроссовок стали серыми на концах. Надо постирать. А вот что делать с разбирательством в отряде, я пока не представлял.
Поэтому надев гражданскую одежду, в которой пришёл утром на службу я сел писать рапорт. «С внештатным психологом Лебедевой Анной Александровной познакомился в помещении отряда .... По адресу… Встреча происходила…».
Далее я пытался бесстрастно переплавить свою жизнь в даты, места и результаты. Фиксировал каждую встречу и переписку в мессенджере.
Даты без телефона было сложно восстановить. Были некоторые дни, которые я помнил чётко. И их я ставил в рапорт сразу. Например, точно знал каждую из встреч.
С датами переписок было сложнее. Каждую беседу в мессенджере я зафиксировал на отдельном листе. Когда телефон окажется в доступе, можно будет сложить их в нужном порядке. Подробности общения с … кем? С Маской? С Птицей? С Лебедевой?
В рапорте я решил назвать её максимально нейтрально «девушка в маске». Это отделяло её от коллеги по отряду Лебедевой подчёркивая, что нарушений с моей стороны не было.
А ещё это позволяло не травить душу. Потому, что в ней уже давно свила своё гнёздышко моя любимая Птица. Моя нежная, ласковая и загадочная подруга. И её я не собирался выставлять на показ. И чувства к ней – тем более. Писал сухо, без подробностей половых взаимоотношений.
«В гостинице «Марси» (3 этаж, номер 322) я встретился с девушкой под ником Маска. Она была одета в длинный банный халат и гостиничные тапочки. Кисти рук спрятаны в рукава. На лице карнавальная маска голубого цвета с перьями и стразами. Никаких вещей, указывающих на личность девушки, в номере обнаружено не было. Дальнейшее половое взаимодействие происходило в полной темноте. Идентифицировать личность девушки не представлялось возможным.»
И так день за днём, встречу за встречей. Особенно трудно было зафиксировать на бумаге разговор, который закончился виртуальным сексом. Почему-то это сильнее всего терзало душу.
Писал я толково и по делу. Это абсолютно бесстрастное занятие. Оно не должно было меня тревожить. Но на душе было гадко.
С каждой написанной буквой, с каждой зафиксированной на бумаге встречей мне становилось всё хуже и хуже. Сначала я не понял почему. Вроде бы делал всё правильно, а чувствовал себя ничтожеством.
А потом осознал простую вещь. Я чувствовал себя предателем. Душа рвалась наружу оттого, что наша личная переписка, подробности интимных встреч, станут достоянием общественности.
О своих словах и поступках мне сожалеть было поздно. Да и не жалел я об этом. Но ощущения своей девушки, откровенные слова, хотелось спрятать от чужих глаз. Прикрыть трепетную Птицу своим крылом. Защитить от непрошенного, вероломного любопытства к её чувствам.
Поэтому лист с сексуальным диалогом я отложил в сторону. Остальное писал сухо. Какой информацией обладал. Какие выводы мог сделать. Почему не идентифицировал личность девушки в маске.
Пока я фиксировал импровизированный рапорт, прислушивался к своим ощущениям. Внутри что-то было неровно. Но что?
Маяков моей жизни так и осталось два. Служба в спецназе и женитьба на Лебедевой. Тут никаких изменений.
Ни один из них не стал тусклее. В голове проносились названия других подразделений, куда можно будет встать в очередь, если отсюда вышибут за нарушение. Где ещё можно будет себя реализовать?
Работа для меня важна. Можно уйти на службу в другое ведомство. Если совсем прижмёт, переехать в другой город. Или войти в призы на соревнованиях. Традиционно пьедестал разбирают Отряды специального назначения.
И разыскать Аню. Аааа-нюуу… Честно поговорить и начать настоящие отношения в реале. Она не замужем. Парня нет, это каждый знает. У меня вполне есть шанс стать её мужчиной.
Удивительное дело, но я не был расстроен. Обижен или зол. Наоборот. Клянусь, мне стало легче! Теперь я точно знал, что моя Птица существует в реальном мире.
Она живой настоящий человек. С реальным проблемами. А не сумасшедшая с манией преследования. Она не живёт в религиозной секте. И не наследница крохотного народа, родители которого меня как её парня рассматривать не будут.
Я могу за неё бороться. Лучше понять её мотивы и защитить. Потому, что у неё какая-то беда. Не картонный каприз, а настоящая человеческая боль. Невыносимое страдание, которое толкнуло Лебедеву на затею с Маской.
Перед глазами пронеслась наша встреча на пороге кабинета Нестерова. Как она вывалилась за порог со слезами на глазах. Как пыталась спрятаться.
Взгляд полный отчаянья вспомнил так ясно, словно это было вчера. Её слова о том, что у неё есть проблема. И решения нет «Здесь мне никто помочь не может. А где могут – я уже просила. Мне отказали один раз. И сегодня откажут снова». Ведь она говорила о нашей переписке! О том что я откажу.
Лебедева не хотела меня подставлять. Всё сделала так, чтобы сейчас я под каждым нашим свиданием или разговором в сети мог крупными буквами написать: я НЕ ЗНАЛ кто она такая! Я НЕ НАРУШАЛ правил.
А она знала. Теперь из отряда выгонят или только её или нас обоих. И на это не повлияет, будет ли знать подробности наших встреч начальство. Не от этого будет зависеть их решение. И я упрямо поджал губы.
Сейчас, находясь в комнате отдыха отряда специального назначения понял главное. Я не поделюсь подробностями наших взаимоотношений, даже если от этого будет зависеть моя судьба в отряде. Не выдам подробности ни единой душе.
Нестеров хороший мужик. Но и хорошего мужика я в своей спальне не потерплю. Потому что там только моя жизнь. Моя и Лебедевой. Она мне доверилась. Значит вся эта писанина не должна увидеть свет.
Это буквально вдохнуло в меня новые силы. Я собрал все исписанные листы, отодвинул на край стола. Подтянул к себе пачку белоснежной бумаги. На верхнем написал объяснительную записку на имя Крайнова.
В официальном документе указал, что находясь в половой связи с девушкой, которая носит маску, не предполагал, что это психолог отряда. По имеющимся признакам личность идентифицировать не мог.
В связи с чем прошу моё поведение не считать нарушением правил отряда. Со своей стороны обещаю, приложу и вообще. Дата, подпись.
Вот теперь я был окрылён. Чувствовал, что поступаю правильно. Готов к последствиям и не готов к вытряхиванию интимных подробностей на стол командира. Не буду менять их на работу, даже самую лучшую.
Нельзя быть немножко спецназовцем. Ты или за правду всегда или не в отряде. Если для того, чтобы остаться на службе, надо предать женщину, описав подробности встреч и поз в постели – я пас.
Лучше вновь подавать заявления и сдавать нормативы, проходить тесты и доказывать, что достоин стать членом другого отряда. Бороться за честное имя и честную жизнь.
Не покупать место в отряде предательством. Чтобы не помнить каждый день, что эта работа мечты была получена в обмен на раздевание любимой женщины перед начальством. Да любой женщины!
В моей голове что-то щёлкнуло, встало на место. И теперь я знал что мне делать. Был готов отстаивать и защищать. Поэтому взял исписанные ранее листы с подробным дневником наших отношений и отправился на кухню.
Достал большую сковородку, разорвал рапорт на мелкие кусочки. Включил вытяжку и поджёг обрывки. При этом испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Можно сказать удовольствие.
Лебедева, ты можешь на меня рассчитывать! Я тебя не предам. И не брошу. Ты говорила, что тебе отказали в твоей просьбе? Я не откажу. Я тебя не оставлю одну. Пойму, зачем тебе это всё было так остро нужно и поддержу. Только не плачь. Ни сегодня, ни потом.
С этими мыслями я уснул в комнате отдыха абсолютно счастливым. Я точно знал, что моё дело правое. Что только так и можно поступить. И если я хочу оставаться спецназовцем по своей сути, а не по названию, остальные варианты для меня неприемлемы.