Жизнь после увольнения. Аня

Домой доехала на такси. И только там дала волю слезам. Думала, что теперь буду плакать каждый день. Но нет. Уже к утру взяла себя в руки и оформилась на полторы ставки в реабилитационном центре. Как говорила моя мама, записывая меня в очередной кружок: «Девочка должна быть занята».

Думала, что Нестеров выгонит меня из отряда за один день. Выметет поганой метлой, как прокажённую. Подальше от его бравых ребят. Чтобы не порочила и не соблазняла.

Но без двух недель отработки меня не отпустили. Я проводила с сотрудниками тесты и писала отчёты. Что-то оформляла в бухгалтерии и кадрах, где-то бесконечно расписывалась.

Передавала дела Виктору Викторовичу. Тот очень жалел, что я ухожу. Пожелал удачи на новом более спокойном месте работы. Ну и мужа хорошего. Вёл себя так, словно я увольнялась по собственной инициативе приглядев новое тёплое место.

Всё это я делала в административном крыле. Туда меня проводил дежурный после разговора с Крайновым. Объяснил, что теперь даже входить я буду с другой стороны.

На выезды меня больше не звали. К разговорам или разборам полётов не привлекали. А главное, ни Нестерова, ни Берестнева, я больше не видела. Это было к лучшему. Это было спокойно.

Позже я узнала, что причинах моего увольнения Нестеров сообщать не стал. Один из бойцов после тестирования сказал, что всем жаль, что «у меня так сложились обстоятельства». Смотрел при этом открыто. Сожалел, что я ухожу. Значит не сплетничают.

От этого стало чуточку теплее на душе. За три года я многое сделала для бойцов отряда и тех, кто нуждался в помощи. И очень хотела, чтобы обо мне осталась нормальная память. А не как о слабой на передок девице, соблазнившей бойца.

И Нестеров не подкачал. Настоящую причину моего ухода достоянием общественности делать не стал. Пришёл в последний день, поблагодарил за службу. Сказал, что ему очень жаль.

А вот чего именно «жаль» не сказал. Жаль, что обманулся? Что взял в отряд? Что не уследил и я смогла поступить подло? Ответа не было.

Так тихо и прошли две недели отработки. И вышла бы я незаметно через административную дверь, не сказав никому прощальных слов. Но в последнюю минуту у дверей меня поймал Беркут.

– Анна Александровна, добрый вечер. Не будете против, если я вас провожу?

Предложение было странным. Нереальным, по многим причинам, я бы сказала. Во-первых, меня никто из спецназовцев не провожал после смены. Не предлагал донести сумку или подвезти на машине. Никогда. Ни разу за 3 года моего присутствия в отряде. Только по работе помогали упаковать необходимое оборудование и донести до транспорта. А после – только сама.

Во-вторых, Беркут был безумно влюблён в свою жену. Он никогда ни на кого не заглядывался, не делал комплиментов посторонним женщинам. Значит и интереса ко мне у него никакого быть не может.

И, в-третьих, у нас обычные деловые отношения. Мы не были связаны дополнительными обязательствами. У нас не осталось и не могло остаться нерешённых вопросов. Да и к причине моего увольнения он причастен не был. Так что и тут – без вариантов.

– Добрый вечер и вам, Антон Анатольевич. Против ничего не имею. Но и о цели вашего предложения пока не догадываюсь. Может быть подскажете, зачем вы меня ждали у выхода? О чём хотите поговорить?

Малинин слегка поморщился. Отвечать не торопился. Он протянул руку и аккуратно снял тяжёлую сумку с моего плеча. Забрал пакет с одеждой. Отступил в сторону давая мне сделать шаг первой.

– Анна Александровна, я бы хотел поговорить о вас.

– Вот как? Мне эта тема не очень интересна. Я бы предпочла что-то нейтральное.

– Хорошо. Тогда начнём не с разговоров.

Мы вышли из КПП, завернули за угол по направлению к стоянке машин, и я чуть не налетела на строй бойцов спецназа. Они стояли вдоль забора в 2 шеренги в своей гражданской одежде. Держали руки за спиной.

Я посмотрела на Беркута, а он кивнул в сторону рядов спеназовцев. Ничего не понимая, подошла к первой паре. Боец из ближней шеренги сказал тёплые слова. Вручил мне розу и сдвинулся в сторону. Освободил место для следующего спецназовца.

Боец из второй шеренги тоже благодарил и вручил веточку гипсофилы. Один за другим они подходили и тепло со мной прощались. Каждый вручал розу, гипсофилу или побег папоротника.

И каждый что-то говорил. Кто-то совсем простое «спасибо» или «был рад служить вместе». У кого-то хватило красноречия на несколько нестандартных фраз в благодарность.

Надо ли говорить, что уже к третьему человеку я расплакалась. Утирала слёзы и благодарила от души. Мне и правда было безумно приятно почувствовать их поддержку, узнать, что всё было не зря.

И ещё очень хотелось, чтобы обо мне осталась хорошая память. Чтобы бойцы знали меня, как настоящего товарища, грамотного профессионала. А не соблазнительницу коллеги. И это удалось. Нестеров не подвёл.

Берестнева в шеренгах не было. В конце строя оказался Рапира. Он вручил небольшой букетик, сказав много тёплых слов от себя и ребят, которые были на выезде. Тех, чьи цветы он сейчас мне передавал. Сказал, что будет рад видеться в гражданской жизни. А ещё, что у него брат холостой и очень надёжный. И он будет счастлив породниться.

Все дружно загомонили. У каждого нашлись неженатые друзья и родственники. И все предлагали знакомить. Я сказала, что подумаю и дам им знать, когда решу.

Потом бойцы пожелали мне удачи на новом месте и моментально схлынули, как морская волна по домам. А я осталась с огромным букетом и заплаканным лицом.

Беркут снабдил меня салфетками и перехватил охапку цветов. Выглядел при этом потешно. Мужественный молодой мужчина, спецназовец, был сейчас абсолютно домашним, мимимишным.

Ему катастрофически не хватало дочери с плюшевым медведем на плечах. И лопоухого щенка возле ног. И теперь уже я рассмеялась сквозь слёзы. Беркут улыбнулся.

Он проводил меня к своему внедорожнику, предложил подвезти. Разумеется, я согласилась. Не ехать же в троллейбусе с таким количеством вещей. Да и прощание с отрядом сделало меня более сговорчивой.

Ехали молча. Я продолжала приводить в порядок заплаканное лицо. А Беркут уточнял, какой путь лучше выбрать. Всё-таки дороги у нас не очень, и лучше спросить у местных, где удобнее повернуть. А по навигатору можно сесть в яму всем четырьмя колёсами.

Добрались быстро. На душе было светло и приятно. Но когда Антон припарковал машину у подъезда, предложил немного прогуляться без вещей. Пообещал, что разговор будет быстрым и закончится, как только я этого захочу. И я согласилась, даже не догадываясь, о чём он Беркут хочет узнать. Малинин начал сразу в лоб.

– Анна Александровна, я тоже очень жалею о вашем уходе. Правильно ли я понимаю, что причиной увольнения стал мужчина?

– Антон Анатольевич, это конфиденциальная информация.

– Поверьте, она останется только между нами. О том, что вы скажете не будет известно ни одной живой душе. Но это очень важно для меня лично. Не отказывайте, пожалуйста, в ответе.

Не люблю делиться личной информацией. Но прямо сейчас мне хотелось поговорить хоть с кем-то, кто понимает службу в отряде. Выговориться. Потому что с остальными это было бессмысленно.

Гражданские измеряют жизнь другими мерками. Им не понять нашего желания быть полезными даже вопреки личной выгоде. Стремиться помочь невзирая на собственное благополучие. Поэтому Антону я ответила честно.

– Да.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

– Он вас заставил написать заявление? Ему не нравится ваш график? Он недоволен дополнительной нагрузкой? Вы ему мешали в отряде?

– Что вы! Нет, конечно. Он был бы рад, чтобы я продолжала брать часы в отряде. Но, к сожалению, это совершенно невозможно.

– Я так и понял. – Взгляд Беркута потемнел. Теперь я его чувствовала на своей коже, как ледяное сверло. – Он служит в отряде? Только ответьте честно.

Я поёжилась и от взгляда, и от сути вопроса. Потому что теперь снова надо быть очень осторожной, чтобы не навредить Никите. Не сказать лишнего.

– Антон Анатольевич, это очень личная информация. Я ушла с работы, которая мне очень нравится, чтоб наши отношения не были преданы огласке. Чтобы не помешать его карьере. Если вы об этом кому-нибудь расскажите, моё увольнение станет бесполезной жертвой. Вы меня понимаете?

– Да, конечно. Поэтому в самом начале сказал, что гарантирую конфиденциальность. Так что по мужчине? Он сотрудник отряда?

– Да.

– Я так и знал. – Беркут расстроился. Хмурил брови, поджимал и прикусывал губы. Но разговор продолжил. – Кто он?

– А вот этого я вам сказать не могу. На эту информацию я обменяла увольнение, простите.

– Хорошо, – боец сдаваться не собирался, – тогда я вам сам назову его фамилию. А вы честно подтвердите. Это Нестеров?

Это было так неожиданно, что я остановилась, как вкопанная. А потом захлопала глазами как кукла и начала хохотать. Предположить, что я встречаюсь с Павлом Владимировичем нельзя было, даже приняв психотропные вещества. Такой абсурдной мысли ни у кого не могло возникнуть. Это было нереально. Даже фантастичнее чем высадка Марсиан в нашем дворе.

С трудом просмеявшись я повернулась в Беркуту. Он выглядел смущённым. И это меня развеселило ещё больше.

– Антон Анатольевич, конечно же нет! С чего вы это взяли? Как вам, человеку лично знакомому с Нестеровым, пришла в голову такая дурацкая мысль? Он порядочный семьянин, старше меня лет на 15. Да мы с ним пересекались только на ваших групповых занятиях. Какие тут неуставные отношения? А?

– Неужели Крайнов?

Глаза Беркута округлились в изумлении. Сил смеяться больше не было. Но я мотала головой и продолжала хохотать. Так от души я не смеялась давным-давно. Потом махала на щёки ладонями, стараясь погасить румянец.

– И это совершенно дурацкая идея. Антон Анатольевич, с чего у вас такие предположения? Я Крайнова за этот год видела дважды. На одном из общих сборов и во время подписания моего заявления. Как вам это в голову пришло?

– Да как-то так. – Теперь Беркут досадовал на себя за глупость. – По отдельности нет никаких предпосылок. А вместе – очень похоже.

– Не томите уже, давайте свои выводы, Антон Антольевич. Ужасно интересно, как вы до этого додумались. Посмеёмся вместе.

Никогда не видела Беркута смущённым. Сосредоточенным, хмурым, злым, весёлым – было. Но вот смущённым? Точно нет. И, разумеется, не знала, что он при этом краснеет.

– Это долгая история. Когда мы встретились с вами в кафе гостиницы, я предположил, что мужчина, с которым вы встречаетесь, женат. Поэтому он вас к себе пригласить не может. Да и к вам не пойдёт. Это раз. Второе, вы ни в чём не провинились. Не было никаких служебных расследований, нарушения процедур, повлекших за собой катастрофические последствия. Наоборот, на последнем задании у вас и дел-то особых не было. Но после него вы написали заявление об уходе. Третье – перед последним выездом вы общались с Нестеровым. После – тоже с ним и с Крайновым. Четвёртое. Нестеров вас полностью изолировал от отряда. Вывел в административное крыло. А зачем? Или от наших глаз спрятать, или к своим поближе, как вариант.

Думала, что смеяться больше не смогу. Но расхохоталась совершенно искренне. Беркут тоже улыбнулся, видя, что я не обиделась.

– Антон Анатольевич, давайте по порядку. Как я уже вам говорила, я никогда, слышите? Никогда не была в отношениях с женатым мужчиной. Мне неприятны ухаживания чужих мужей. Это нечистоплотно и бесперспективно. Поэтому сразу – до свиданья.

– Это правильно. – Беркут горячо поддержал мои убеждения. Видно было, что обрадовался такому отношению. Ведь для него семейный тыл – святое.

– С Крайновым и Нестеровым я общалась так же, как и любой, кто увольняется. Это процедура такая. Заявление подаётся руководителю. Он его и подписывает. Так что тут ничего удивительного.

– А что про полную изоляцию от отряда?

– Тут я вам, Антон Анатольевич, ничего вразумительного не скажу. Сама не знаю. Тем более, что изоляция не была полной. Я так и продолжала тестировать бойцов. Да и писать пришлось очень много. Не одни вы любите тянуть с рапортами и отчётами. Может быть, чтобы не отвлекали. А может быть, чтобы не предлагали в женихи братьев? Да и сами чтоб не сватались. Теперь-то я свободна от службы, а значит могу быть чьей-то невестой. А?

Теперь мы уже смеялись вместе. Беркут снова стал самим собой. Уверенным, собранным. Приятным собеседником, надёжным напарником.

– К тому же, я могла уволиться по любому поводу. Не только после какого-то нарушения. Например, переезжаю, мама заболела и надо теперь обеспечивать уход. Надоело. Да мало ли что. Так что и про отношения со спецназовцем тоже слабая основа для выводов.

– Не слабая. В любом из перечисленных случаев, вы бы отказались от другой работы. А в отряде остались бы. Вы же одна из нас по духу. Вы бы видели своё лицо, когда собирались на выезд. Вас это прямо захватывало. Так ведь?

– Не думала, что это заметно. Удивлена. И да, это абсолютно правильно. А теперь я хочу задать вам несколько вопросов, Антон Анатольевич. Можно? Почему вы начали этот разговор? Вы же не сплетник. Вы же никогда не интересуетесь кто с кем и когда.

– По двум причинам. Первая, я чувствовал себя виноватым после нашей встречи в кафе. Мне казалось, что надо было быть более убедительным. Отговорить вас от свиданий с женатым мужчиной, потому что это ужасно. А ещё, потому что вы достойны большего. Вы одна из нас. У вас может быть настоящая семья, а не случайные встречи, когда у него есть время.

– Это так трогательно. Спасибо. Никогда не думала, что вы воспринимаете меня, как свою. Я же без погон.

– В вашем случае это не имеет значение. Вы так же, как и мы служили, а не работали по часам. На вас всегда можно было положиться.

Мы оба помолчали. Я думала о том, что много лет не замечала того, о чём мечтала. А Беркут наблюдал за мной и улыбался.

– А вторая какая причина нашего разговора?

– Безопасность в отряде.

– Ничего себе! От моих отношений зависит Безопасность? Вы преувеличиваете, Антон Анатольевич.

– Нисколько. Вот вы думаете почему запрещены отношения в отряде?

– Чтобы вы оставались бойцами и не превращались в базарных баб. Чтобы не обсуждали кто правильно поступил и кто кому что сказал?

– Это уже последствия. А основная причина в том, что на задании мы должны быть единым целым. Никто не может быть в группе дороже, чем остальные. Тогда каждый действует по обстановке, а не кидается спасать в первую очередь своего любимого. Поэтому же в отряд не принимают братьев, племянников и других родственников.

Это было очень логично. И очень правильно. Мне уже объясняли, что на задании нет личных решений и личных ошибок. Каждое действие отражается на всей группе. И личная ошибка, а в данном случае, заинтересованность, может повлечь гибель всей группы и провал операции. Все друг другу семья. Все одинаково родные. Без этого не выжить.

Но что-то было ещё в словах. Беркут мог решить это с Нестеровым. Тот ему как отец родной. Но он пришёл ко мне.

– Антон Анатольевич, а почему этот вопрос вас так задел? Меня же уже уволили. Всё нормально. Все продолжают работать в обычном режиме. Теперь нет нарушения правил.

– Ну, это совсем просто. Этому вы меня сами и научили.

– Я? Чему?

– Тому, каким должен быть спецназовец. Вы как-то рассказали, что совсем не так нас представляли. Какими-то мощными одинаковыми машинами для опасных операций. А мы – солянка сборная. Высокие и совсем миниатюрные, крепкие и хрупкие, блондины и смуглокожие брюнеты. Но поработав с нами месяц, вы радовались, что нашли объединяющие нас признаки. Один из них – внутреннее равновесие. Мы быстро принимаем решение. Практически моментально. И потом действуем в связи с принятым решением. У нас внутри нет сомнений, открытых вопросов. Колебаний нет. На это не тратится внимание и энергия. Мы полностью сосредоточены на текущем моменте. Например, я подумал, что надо добавить бег в тренировку перед работой. Принял такое решение. И теперь неважно, есть ли у меня подходящая обувь, хорошая ли сегодня погода, я побегу. Надену старые кроссовки, дождевик, пакет на носки, и побегу.

– Это понятно. А какая связь между этим утверждением и моей ситуацией?

– Думал, что прямая. Я же предполагал, что вы встречаетесь с женатым. А это для него нерешённый вопрос. Человек каждый день думает: к жене или к любовнице? К любовнице или к жене? И это жрёт его силы каждый день, не первый месяц. И это опасный напарник. Опасный сотрудник, непредсказуемый руководитель. И это всегда надо прекращать.

– И что? Вы бы пошли к Нестерову или Крайнову с предложением определиться?

Беркут смотрел на меня испытующим взглядом. Словно передавал важную информацию.

– Сначала с вами. Очень надеялся, что в этот раз буду убедительнее. Что вы поймёте, как может это отразиться на работе отряда и бросите его. – Беркут улыбнулся. Стал тёплым, домашним. – А у вас неженатый мужчина и теперь с ним всё сложится.

– Не сложится.

– С чего такой печальный взгляд? Теперь можно открыто встречаться. Семью построить. Что-то не так?

– Да всё не так. Но это уже совсем личное. Я бы не хотела это с вами обсуждать. Тем более, что теперь моя жизнь отряда не касается. Я теперь не ваша. Просто одна из многих гражданских.

– А вот тут вы очень ошибаетесь. Во-первых, я не знаю спецназовца, который отступит. Значит всё у вас ещё будет тип-топ. А, во-вторых, бывших наших не бывает. Вы навсегда наша. И если я могу чем-то помочь – скажите. Позвоните в любое время и я помогу.

Он расстегнул нагрудный карман и протянут мне сложенный листик с номером телефона. Я была потрясена. Он спецназовец. Всё что касается личных данных – тайна за семью печатями. Никто и никогда не даст телефон коллеги. Только он сам. Кому-то очень родному.

И меня это проняло даже больше, чем проводы у ворот с цветами. Потому, что Беркут приоткрыл мне дверцу не только в свою жизнь, но и в реальность своей семьи. Жены и обожаемой дочери.

Он не сделал это в эмоциональном порыве. Заранее написал телефон на листе. Отдал, когда удостоверился, что я – это я. Что мне можно доверять. Открыть самое важное поняв, что я не подведу.

И я снова разревелась. Теперь уже оттого, что на свете появился один человек, который верил мне безоговорочно. А еще от того, что Никита мне больше не будет верить. Потому что его я предала. Обманула.

Я достала из сумочки блокнот, вырвала листик. Размазывая по лицу слёзы нацарапала свой номер телефона и протянула Беркуту. И для него это тоже было важно.

Он часто заморгал глазами и отвернулся, чтобы не показать чувств. Потом засуетился. Достал из машины мои вещи. Помог взять их удобнее и пожал руку на прощание.

До квартиры проводить не предложил. Это уже для совсем близких. Для тех, кто знаком с семьёй и был на дне рождении. Но и этого мне было вполне достаточно. Даже больше, чем в моих фантазиях.

Вслед я сказала «спасибо», а он, замедлив шаг кивнул и выехал со стоянки. Спасибо тебе, Беркут. За мой мягкий вылет из гнезда. За добрые пожелания, честный разговор и безграничное доверие.

Листик с номером телефона я положила в сумочку и постаралась забыть. Ведь звонить по нему могут только друзья. Только равные. А я Берестнева обманула. Значит и Беркута могу обмануть. Зря он телефон дал. Опасно это.