Глава 2

Но Люба не краснеет, не опускает взгляд и не начинает оправдываться. Вместо этого она убирает протянутую руку, окидывает Власова ответным медленным взглядом: от дорогих итальянских туфель до идеально уложенных волос, и с самой лучезарной улыбкой произносит:

— Спасибо, что сказали. Может сразу стрелочки повесим: «Столовая внизу, палата интенсивной терапии - наверху, а отделение высокомерия - прямо там, где сейчас вы». Чтобы ни врачи ни пациенты не путались.

Тишина становится абсолютной.

Катя перестаёт дышать. Марина, кажется, готова провалиться сквозь землю. Из ординаторской выглядывает заведующая и тут же прячется, она не хочет становиться свидетелем убийства.

Власов медленно поворачивается к Любе.

Его глаза сужаются. На скулах играют желваки. Он открывает рот, чтобы сказать что-то уничтожающее, но впервые за много лет не находит слов.

Потому что эта круглая, смеющаяся, с ямочками на щеках медсестра только что сказала ему то, чего никто никогда не говорил. И сказала она это с обезоруживающий улыбкой.

— Круглова, — наконец выдавливает он, заглядывая в график дежурств. — Так вы Круглова.

— Она самая, — Люба кивает. — А вы, значит, тот самый Власов. Мне о вас много рассказывали.

— И что же? — голос звучит угрожающе спокойно.

— Что вы гениальный кардиохирург, — Люба делает паузу, и её улыбка становится чуть более хитрой. — И что у вас, как у всякого гения, сложный характер. Но я врачей не боюсь. У меня бабушка была фельдшером в скорой. Она и не таким отпор давала. Как она говорила: чем больше шкаф, тем громче падает!

Власов сжимает челюсть так, что слышен хруст. Он делает шаг вперёд, нависая над Любой всем своим ростом и весом. Между ними расстояние сантиметров пятнадцать, не больше. Любая бы на её месте упала в обморок от страха, но Люба даже не думает отступать.

Она запрокидывает голову, чтобы видеть его лицо, и смотрит прямо в глаза.

— Вы что, решили проверить мое высказывание и попробовать меня раздавить своими габаритами? — уточняет она доверительным тоном. — Не получится. Я, знаете ли, устойчивая. Центр тяжести низкий.

Катя издаёт звук, похожий на писк умирающей мыши.

Власов делает глубокий вдох, медленный, как перед сложнейшей операцией. Потом разворачивается и, не сказав больше ни слова, уходит в свой кабинет. Дверь закрывается за ним с грохотом, от которого в гипсовых слепках скелетов, стоящих в углу, появляются новые трещины.

В коридоре воцаряется тишина.

Люба смотрит на закрытую дверь, потом переводит взгляд на окаменевших медсестёр.

— Он всегда такой гостеприимный? — спрашивает она.

Марина открывает рот, но не может издать ни звука.

Катя смотрит на Любу так, будто та только что при всех сожгла миллион долларов.

— Ты… ты что сейчас сделала? — наконец выдыхает Катя.

— Познакомилась с главврачом, — пожимает плечами Люба. — Разве не нужно было?

— Он тебя уволит! — шипит Катя. — Он ненавидит, когда ему перечат! Он — Власов! Он…

— Он просто мужик с плохим характером, — перебивает Люба, снимая сумку с плеча. — Я таких знаешь сколько перевидала? У нас во дворе три таких Власова живёт. Один даже ещё вреднее. Но его бабушка мои пирожки обожает, так что мы поладили.

— При чём тут пирожки? — теряет нить Катя.

Но Люба уже не слушает. Она разворачивается и идёт в раздевалку, по пути выуживая из сумки тот самый пирожок, надкусывает его и довольно щурится.

— С мясом, — сообщает она всему отделению. — Свежайшие. Кто хочет - милости прошу.

Медсёстры переглядываются. Интерны выглядывают из ординаторской. Тётя Зина, которая слышала всё из подсобки, вытирает слёзы от смеха тряпкой и уважительно качает головой.

В кабинете главного врача тишина. Сергей Сергеевич Власов сидит за столом, смотрит в закрытую дверь и чувствует нечто странное.

Он не зол. Он… ошарашен.

Первый раз за последние десять лет кто-то не побоялся его. Кто-то смотрел на него не с трепетом, не с вожделением, не с заискиванием. Эта… эта круглая, наглая, пахнущая выпечкой медсестра посмотрела на него как на обычного человека. И посмела ответить.

Власов трёт переносицу. Он не знает, что с этим делать. Но он точно знает одно: Круглова Любовь - это проблема.

Большая проблема. Как заноза в заднице.

Или, если подумать…

Власов мотает головой, прогоняя странную мысль, и возвращается к историям болезни. Но уголок его губ подёргивается так, что эта конвульсия отдалённо напоминает улыбку.

В коридоре за дверью раздаётся звонкий Любин смех, отчего все вокруг, кажется, становится чуточку светлее, даже несмотря на больничные стены.

— Первый день, — говорит себе Люба, натягивая форму в раздевалке. — А они тут все такие нервные. Ничего, привыкнут.

Она смотрит на своё отражение в зеркале, поправляет колпак, улыбается ямочкам и выходит в коридор - смелая, яркая, не помещающаяся ни в какие стандарты, но точно помещающаяся в это здание больницы со своим большим сердцем, которого здесь ой, как не хватало!

Война объявлена. Или, может быть, не война. Может быть, это начало чего-то такого, что не впишешь ни в один стандартный медицинский диагноз.

Но об этом Люба пока не догадывается.

Она просто идёт смотреть карты пациентов, а в сумке у неё ещё пять пирожков и термос с чаем. Настоящая жизнь, в конце концов, начинается там, где заканчиваются инструкции.

Даже если инструкции пишет этот красивый, властный и совершенно невыносимый доктор Власов. Посмотрим, доктор, сможешь ли ты выдержать Любовь XXL?!