Глава 11

— Подарок, — он протягивает пакет. — Вам.

Люба заглядывает внутрь и смеётся. Там лежит книга. «100 рецептов для мультиварки».

— Я подумал, — Власов кашляет в кулак. — Вы столько готовите. Может, вам пригодится. Чтобы разнообразить меню.

— Сергей, — Люба смотрит на него с таким теплом, что Власов, кажется, начинает плавиться. — Вы купили мне кулинарную книгу, чтобы я готовила для вас ещё больше?

— Я купил кулинарную книгу, потому что… — он мнётся, потом выдавливает:

— Потому что ваши сырники — лучшие, которые я ел в жизни. И мне было стыдно просить рецепт.

Люба смеётся, открывает книгу, и из неё выпадает закладка - вырванный листок с рецептом тыквенной запеканки, написанным резким, узнаваемым почерком.

— Вы рецепты записываете? — она поднимает бровь.

— Это… — Власов пытается выхватить листок, но Люба ловко прячет его в карман. — Это не моё. Это… пациент оставил.

— Сергей Сергеевич, вы врёте как ребёнок, — Люба убирает книгу в сумку. — Но это мило. Очень мило.

Они выходят из больницы вместе. Вокруг никого, только охранник дядя Вася, который делает вид, что смотрит в монитор, но на самом деле наблюдает за ними краем глаза.

— Как вы добираетесь? — спрашивает Власов.

— На автобусе. Три остановки.

— Я подвезу.

— У вас есть машина?

— Да, у меня вот эта ласточка, — он кивает на чёрный внедорожник, припаркованный у крыльца. — И вы поедете на ней. Потому что я так хочу.

— А если я не хочу?

— Круглова, — он открывает перед ней дверцу. — Не спорьте. Я всё равно сделаю по-своему.

Люба смотрит на него, потом на машину, потом вздыхает и забирается на пассажирское сиденье.

— Вы невыносимы, — говорит она, когда он садится за руль.

— Вы мне это уже говорили.

В машине пахнет кожей и его одеколоном, настоящим, мужским, подходящим под стиль доктора. Власов ведёт аккуратно, не гоняет, хотя по его характеру можно было бы ожидать лихачества. Люба сидит, пристёгнутая, и смотрит на его профиль: прямой нос, волевой подбородок, руки, уверенно лежащие на руле.

— Не смотрите на меня, — говорит он, не поворачивая головы. — Дорогу не видно.

— А я и э не смотрю, — врёт Люба.

— Врёте. Я же вижу, что смотрите.

— Ну, может, немного.

Он усмехается. Усмешка у него теперь другая , не злая, а скорее смущённая.

— Скажите, — начинает он, помолчав. — Вам не страшно?

— С вами?

— Со мной. Я… у меня характер не сахар. Я много работаю. Я не умею говорить красиво. Я…

— Вы умеете делать сырники, — перебивает Люба. — Вернее, записывать рецепты сырников. Этого мне достаточно.

Власов замолкает. Подъезжает к её дому - старой пятиэтажке, утопающей в тополином пуху. Глушит мотор.

— Вот мы и приехали, — говорит Люба.

— Спасибо.

— Подождите, — он останавливает её, кладя руку на спинку её сиденья. — Я хочу… Можно я вас поцелую?

Люба замирает. Сердце пропускает удар, тот удар, который на кардиограмме выглядит как фатальная аритмия, а на деле оказывается просто любовью.

— Вы спрашиваете разрешения? — тихо уточняет она.

— Я спросил. Можно?

Вместо ответа Люба наклоняется сама, кладёт ладонь ему на щёку, колючую, небритую к вечеру, и целует. Легко, едва касаясь губами.

Власов отвечает. Не сразу, будто боится спугнуть. Потом его рука скользит с подголовника на её плечо, притягивает ближе, и поцелуй становится глубже, дольше, жарче.

Люба чувствует, как он дрожит. Немыслимо! Этот огромный, сильный мужчина дрожит от одного прикосновения. И понимает, что он не целовал никого очень, очень долго.

Они отстраняются одновременно. Власов убирает руку, сжимает руль так, что костяшки белеют.

— Круглова, — хрипло говорит он.

— Люба, — поправляет она.

— Люба, — он выдыхает её имя, как молитву. — Вы меня погубите.

— Это уже не лечится? — улыбается она.

— Нет. Терминальная стадия.

Люба открывает дверцу, вылезает из машины. Оборачивается, наклоняется к окну.

— Тогда, Сергей, будем жить с этим. До завтра.

— До завтра, — отвечает он, и в голосе его слышится обещание того, что завтра их ждет продолжение.

Она идёт к подъезду, ярко-жёлтое пальто светится в сумерках. Власов смотрит, как она открывает дверь, как машет ему рукой, как скрывается в подъезде. И только тогда выдыхает, отпуская руль.

— Терминальная стадия, — повторяет он, заводя машину. — Не лечится.

Он включает фары и выезжает со двора. В зеркале заднего вида мелькает её окно, он видит, как загорается свет на третьем этаже. Власов смотрит на этот свет, пока тот не исчезает за поворотом.

А на третьем этаже старой пятиэтажки Люба Круглова ставит ромашки в вазу, открывает кулинарную книгу и долго смотрит на рецепт тыквенной запеканки, написанный рукой главного врача городской больницы №1.

— Ты влипла, Круглова, — говорит она себе. — По уши.

Она улыбается, и ямочки на щеках становятся такими глубокими, что в них можно прятать счастье. Всё, которое помещается.

Тем временем, в кардиологическом отделении сегодня тихо. Пациенты спят, дежурный врач дремлет в ординаторской. Только Катя не спит. Она сидит на посту, смотрит на пустой кабинет Власова и перебирает в голове все способы, как можно вернуть ситуацию под контроль… И у неё тут же рождает один безумный-безумный план…