Глава 18

Проходит три дня. Тишина в отделении постепенно становится той самой тишиной перед бурей, и её чувствуют все. Даже пациенты начинают нервничать: дедушка Сережа из седьмой палаты жалуется на давление, хотя давление у него идеальное. «Чует моё сердце, Любаша, — говорит он, — быть беде».

— Не каркайте, дедушка, — улыбается Люба, меряя ему давление, — всё будет хорошо.

Но сама она тоже чувствует неладное. Власов стал каким-то… другим. Он по-прежнему нежен, по-прежнему ждёт её по утрам с завтраком, по-прежнему целует в машине после работы. Но в его глазах появилась тень. Какая-то затаённая тревога, которую он старательно прячет.

— Сергей, — спрашивает она в пятницу вечером, когда они сидят на кухне его квартиры и пьют чай с её фирменными ватрушками. — Что с тобой происходит? Ты сам не свой.

Власов отставляет чашку, смотрит в окно. На улице темнеет, фонари ещё не зажглись, и в комнате висит серый, нерешительный сумрак.

— Мне звонила Ирина, — наконец говорит он. — Бывшая жена.

Люба молчит. Сердце делает кульбит, но она не подаёт вида.

— И что ей нужно?

— Сказала, что хочет увидеться. Поговорить. Якобы по делу. — Он кривится. — Я не пошёл. Но она настойчивая.

— И ты боишься, что она нам помешает? — прямо спрашивает Люба.

Власов поворачивается к ней. В его глазах боль, которую он не хочет показывать, но не может скрыть.

— Я боюсь не её. Я боюсь, что она расскажет тебе то, о чём ты должна знать. И после этого ты посмотришь на меня по-другому.

Люба отставляет чашку, подходит к нему, садится на колени. И он, привыкший командовать, покорно принимает её тяжесть, обнимает за талию.

— Сергей, — она кладёт ладони ему на щёки, поворачивает к себе. — Я знаю, что ты не подарок. Я знаю, что у тебя было прошлое. И у меня оно было. Если ты мне что-то не рассказал, то расскажи сейчас. Я никуда не денусь.

Власов смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздыхает и начинает говорить.

— Ирина ушла от меня не просто так. Я был… другим. Хуже, чем сейчас. Гораздо хуже. Я не давал ей внимания, пропадал на операциях, кричал на неё за любую мелочь. Она терпела четыре года, а потом встретила своего пластического хирурга и ушла. И я её не виню. — Он замолкает, сглатывает. — Но перед уходом она сказала мне кое-что. Сказала, что я никогда не смогу быть счастлив, потому что я - монстр. И что единственное, на что я гожусь, — это работа.

Люба слушает, не перебивая. Гладит его по щеке большим пальцем.

— Ты не монстр, — тихо говорит она.

— Ты меня не знала тогда, — он качает головой. — Я был чудовищем. Я довёл её до слёз сотни раз. А она… она была хорошей женой. Верной и заботливой. Я просто не умел тогда все это ценить.

— А теперь умеешь?

Власов поднимает на неё глаза. В них влажный блеск, которого Люба никогда не видела.

— С тобой - умею. Потому что ты не боишься меня. Потому что ты первая, кто сказал мне правду в лицо. А главное потому что ты… — он запинается. — …даёшь мне шанс.

— Тогда не упускай его, — Люба прижимается губами к его лбу. — И не бойся прошлого. Оно осталось в прошлом. А я здесь.

Они сидят обнявшись, и за окном наконец зажигаются фонари.