Глава 4

Марина вздыхает и уходит.

Люба остаётся одна. Она смотрит в окно, на больничный двор, где под старым тополем общаются интерны, и задумчиво крутит в руках ручку.

— Ничего, — говорит она себе. — Главное — не бояться. Мужчины, которые командуют, просто хотят, чтобы их кто-то не боялся. Вот и всё.

Она выходит из процедурной и направляется в ординаторскую заполнять карты. По пути она замечает тётю Зину, которая возит тележку с бельём.

— Тётя Зина, — окликает Люба. — А что, главврач вообще когда-нибудь ест нормально?

Тётя Зина останавливается, оглядывается по сторонам и подходит ближе.

— Ты про Сергея Сергеевича? — шепотом уточняет она. — Да он, милая, вообще не ест. Кофе пить - это да, без него он не обходится. А так - если бутерброд схватит на бегу или печенье какое. У него жена ушла лет пять назад, так он и запустил себя. Все твердят: «Сергей Сергеевич, поешьте», а он: «Отстаньте». И все отстают. Потому что боятся.

— Понятно, — кивает Люба. — Спасибо, тёть Зин.

— А ты что задумала? — настораживается та.

— Ничего, — Люба улыбается самой невинной улыбкой. — Просто интересуюсь.

Вечером Власов сидит в своём кабинете. За окном темнеет, на столе у него лежит стопка документов, стоит чашка остывшего кофе и пачка дешёвого печенья, от которого он отщипнул два кусочка и отложил. Голова гудит. Он трёт переносицу и пытается сосредоточиться на отчёте, но мысли разбегаются и вдруг все сходятся на мыслях о ней.

О её круглом, смеющемся лице. О ямочках, которые появляются, когда она говорит: «А вы, я смотрю, зрение лечите?»

О её руках мягких, но ухватистых, которые вчера так ловко перекладывали шприцы, будто всю жизнь только этим и занимались.

Она его не боится. Ни капли. Она смотрит на него как на… как на человека.

Власов отталкивает документы и закрывает глаза. Пять лет он выстраивал эту стену. Пять лет он был монстром, тираном, гением, кем угодно, только не человеком. Потому что быть человеком больно. Быть человеком, значит проигрывать. А он не умеет проигрывать.

Но эта Круглова… она даже не пытается пробить стену. Она просто ведёт себя так, будто стены не существует. Будто он обычный мужик, которому нужна нормальная еда и режим.

— Личная медсестра, — бормочет он вслух и усмехается. — Нашла дурака.

В дверь стучат. Два коротких, уверенных стука.

— Войдите, — рычит Власов.

Дверь открывается, и в кабинет вплывает Люба. В руках у неё поднос. На подносе тарелка с горкой оладий, маленькая плошка сметаны и термос.

— Что это? — Власов смотрит на поднос так, будто это бомба.

— Ужин, — Люба ставит поднос на край стола, освобождая место от бумаг. — Оладьи домашние. Сметана настоящая, с рынка. В термосе травяной чай. Мята, ромашка, чуть-чуть мёда.

— Я не просил.

— А я не спрашивала, — парирует Люба. — Вы, Сергей Сергеевич, пациент с риском развития гастрита, а в перспективе язвы желудка. Ваше питание - это медицинский вопрос. Я как медсестра обязана его контролировать.

— Я главный врач, — напоминает он, вставая из-за стола. — Я здесь всех контролирую. А не меня.

— Вот и отдохните от этой роли на полчаса, — Люба пододвигает тарелку ближе.

— Сядьте. Поешьте. Мир не рухнет. Я проверяла.

Власов смотрит на оладьи. Они ещё тёплые, пышные, золотистые. Пахнут детством. Он не помнит, когда в последний раз ел что-то домашнее, не на бегу, не из пластиковой упаковки.

— Зачем вам это? — тихо спрашивает он.

— Вы здесь всего два дня. Не боитесь испортить себе репутацию? Вас и так уже считают самоубийцей.

Люба пожимает плечами.

— Репутация - это то, что люди думают о вас, пока вы не накормили их оладьями. После оладий они обычно думают другое.

Она разворачивается и идёт к выходу, но на пороге останавливается.

— Съешьте всё, Сергей Сергеевич. Я потом проверю. Эту гадость, — она кивает на пачку печенья, я выброшу. Если оно завтра будет на столе, я буду приносить вам оладьи каждое утро. Вы будете ими обедать и ужинать. Меня бабушка научила: если мужик не ест, значит, он болен. А я больных лечить умею.

Она улыбается и выходит, тихо закрыв за собой дверь.

Власов остаётся один. Он смотрит на закрытую дверь, потом на оладьи. Они всё ещё парят.

— Чёрт, — говорит он вслух.

Садится, берёт оладью, макает в сметану. Жуёт. Закрывает глаза.

Это невероятно вкусно. Черт, побери!

Он съедает три, потом запивает чаем из термоса и понимает, что пять лет строил стену, а она рухнула от одного подноса с оладьями.

— Круглова, — бормочет он, глядя на пустую тарелку. — Любовь Круглова.

Имя звучит как диагноз.

А за дверью Люба прижимается спиной к стене коридора и выдыхает. Сердце колотится быстрее обычного.

— Дура ты, Круглова, — шепчет она себе.

— Влюбиться в главврача-тирана. Да ещё и за два дня. Гениально.

Она поправляет колпак, поднимает подбородок и идёт в процедурную сдавать дежурство. На лице её нет и тени сомнений.

Война продолжается. Или, может быть, это уже не война. Может быть, это начало чего-то такого, для чего в медицинских картах нет подходящего кода.

Но об этом пока молчат даже ямочки на её щеках.