Глава 8

Суббота. Выходной, но Власов в больнице, потому что он всегда в больнице. Сегодня он дежурит сам, он отпустил дежурного врача по семейным обстоятельствам. В отделении тихо, только редкие звонки из приёмного покоя нарушают тишину.

Он проходит по коридорам, проверяет тяжёлых пациентов, и на третьем этаже замечает свет в процедурной. Странно. В субботу процедурная закрыта.

Власов толкает дверь и замирает.

Люба сидит на стуле, положив голову на сложенные руки, и спит. Прямо на столе, среди стерильных лотков и ватных шариков. Рядом «дремлет» открытый журнал учёта, ручка, застывшая на полуслове. Свет лампы падает на её лицо, расслабленное, беззащитное. Ямочки на щеках стали глубже, ресницы отбрасывают тени.

Власов смотрит. Он не может оторвать взгляд.

— Вы что здесь делаете? — голос звучит хрипло, и он сам не ожидал, что скажет это вслух.

Люба вздрагивает, поднимает голову, моргает спросонья. Увидев Власова, она не пугается, а только трёт глаза.

— Сергей Сергеевич? — голос сонный, чуть гнусавый. — А вы чего в субботу?

— Я вас спрашиваю.

— А… — Люба оглядывается, будто только сейчас понимает, где находится.

— Я пересчитывала медикаменты. Инвентаризация. Елена Петровна просила к понедельнику, а вчера не успела. Вот и… — она зевает, прикрывая рот ладошкой.

— Задремала немного.

— Немного? — Власов смотрит на часы. — Половина двенадцатого ночи. Вы когда начали?

— Часов в семь, — Люба встаёт, потирая затекшую шею. — Ничего, я сейчас. Ещё пара позиций, и всё.

Она тянется к журналу, но Власов перехватывает её руку. Не грубо, но твёрдо.

— Идите домой.

— Но…

— Круглова, — его голос становится тем самым, командным, от которого все замирают. Но сейчас в нём нет угрозы. Есть что-то другое. — Идите домой. Выспитесь. В понедельник досчитаете. Это не срочно.

Люба смотрит на него, на его пальцы, которые всё ещё держат её запястье. У него горячие руки, сухие, сильные. Руки хирурга. Ей вдруг становится не по себе, но не от страха, а от того, как сильно хочется, чтобы он не отпускал.

— Хорошо, — тихо говорит она. — Пойду.

Власов отпускает её руку, но не сразу. Секунда, две, и он убирает пальцы, пряча их в карман халата, будто боится, что они сделают что-то ещё.

— Я провожу, — говорит он. — На улице темно.

— Мне тут рядом, — возражает Люба, но Власов уже открывает дверь и ждёт.

Они идут по пустым коридорам больницы. Шаги гулко отдаются от кафельного пола. Люба чувствует себя неловко, впервые за всё время она не знает, что сказать. Обычно она первая начинает разговор, шутит, колко отвечает. А сейчас молчит, и это молчание кажется ей оглушительным.

Власов тоже молчит. Но он идёт рядом, чуть впереди, и его плечо так близко, что Люба чувствует тепло даже через халат.

На выходе из больницы их встречает холодный мартовский ветер. Люба зябко кутается в своё жёлтое пальто, и Власов вдруг снимает с себя халат, накидывает ей на плечи.

— Наденьте. Простынете.

— Но вы…

— Я зайду через минуту. Идите.

Люба хочет возразить, но Власов смотрит на неё так, что она понимает: спорить бесполезно. Она накидывает халат — огромный, тёплый, пахнущий его одеколоном и почему-то кофе, и делает шаг в сторону проходной.

— Спокойной ночи, Сергей Сергеевич, — оборачиваясь, говорит она.

— Круглова, — окликает он.

— Да?

— Завтра не надо приносить завтрак. Воскресенье. Отдыхайте.

Люба улыбается. В темноте её улыбку не видно, но Власов почему-то знает, что она улыбается.

— Я всегда отдыхаю с удовольствием, — отвечает она. — Но завтрак всё равно будет. В семь утра. Я же ваша личная медсестра, забыли?

Она разворачивается и идёт к проходной, ловко перепрыгивая лужи в своём жёлтом пальто и его халате на плечах.

Власов смотрит ей вслед. Ветер треплет его рубашку, но он не чувствует холода. Он чувствует только, как колотится сердце, чаще, чем положено, чаще, чем у любого кардиологического пациента.

— Диагноз, — снова говорит он себе.

— Утверждён.

Он заходит обратно в больницу, поднимается в кабинет и долго сидит в темноте, глядя на пустой стул, на котором она спала час назад.

Утром в воскресенье Люба приходит с завтраком ровно в семь. Власов открывает дверь, взъерошенный, небритый, в расстёгнутой рубашке. Он явно не спал.

— Выглядите ужасно, — заявляет Люба, входя с подносом. — Не спали? Я же говорила - нужен режим.

— Думал, — коротко отвечает Власов.

— О чём?

— О пациенте. Сложный случай.

— У нас есть сложные случаи? — Люба ставит поднос на стол и начинает раскладывать: омлет с зеленью, свежие овощи, чай с бергамотом.

— Есть, — Власов садится за стол, но не притрагивается к еде. — Очень сложный.

Люба смотрит на него. Он сидит, откинувшись на спинку стула, и рассматривает её так, будто видит впервые. Взгляд тяжёлый, изучающий, но в нём нет того ледяного холода, который был в первую неделю. Там есть растерянность. Уязвимость. И что-то ещё, от чего у Любы перехватывает дыхание.

— Сергей Сергеевич, — осторожно начинает она. — Вы меня пугаете.

— Это хорошо, — он усмехается, но усмешка выходит кривой. — Я должен пугать. Это моя работа.

— Нет, — Люба садится напротив, через стол. — Ваша работа - лечить сердца. А не пугать медсестёр.

— А если сердце… — он замолкает, качает головой. — Забудьте. Ешьте со мной. Омлет на двоих?

Люба смотрит на него и вдруг понимает. Понимает всё. Этот холодный, властный, невыносимый мужчина сейчас сидит перед ней, несчастный и одинокий, и пытается сказать что-то, для чего у него нет слов. Потому что он привык командовать, а не признаваться.

— Хорошо, — мягко говорит Люба. — Давайте вместе.

Она берёт вилку, отламывает кусочек омлета. Власов делает то же самое. Они едят молча, но это уже не то неловкое молчание, что было в коридоре прошлой ночью. Это молчание тёплое и домашнее.

— Круглова, — говорит Власов, когда тарелка пустеет.

— Люба, — поправляет она. — Мы уже неделю вместе завтракаем. Можете называть меня по имени.

Власов молчит. Потом кивает, будто принимает важное решение.

— Люба, — говорит он, и её имя в его исполнении звучит глубже и ниже, чем обычно.