Глава 31

Врач сидит передо мной. Нервно ёрзает на стуле, словно боится сказать что-то лишнее. Его руки сцеплены на коленях, он прокашливается, а я уже ощущаю, как начинает подниматься злость.

— Если что-то не так, говори сразу. Без ёбаных пауз.

Мой голос режет воздух, как лезвие. Он вздрагивает. Даже смешно. Эти люди, которые привыкли копаться в чужих телах, боятся сказать правду.

— Всё в порядке, — говорит он наконец, но в голосе слышится нотка осторожности. — Анализы хорошие, состояние стабильное. Но...

Он затягивает, и я сжимаю кулаки.

— Но что? — рявкаю я, нависая над ним.

Врач сглатывает и наконец выдыхает:

— Снежана беременна.

Эти слова падают, как бомба. На долю секунды я просто смотрю на него, не двигаясь. В ушах звенит.

Беременна.

Она. Беременна.

Снежана.

Моё дыхание сбивается, но я не позволяю себе показать это. Не перед ним.

— Ты уверен? — спрашиваю я, голос низкий, глухой.

Он кивает.

— Да. Анализы это подтверждают. Срок ещё маленький, но это точно.

Я отворачиваюсь, прохожу к окну. Вижу своё отражение в стекле: жёсткое лицо, прищуренные глаза. Но внутри всё иначе. Там... Там всё горит.

Мой ребёнок.

Я должен был почувствовать злость. Или раздражение. Хуй знает, что я ожидал услышать. Но вместо этого... Радость. Она накрывает меня, как волна. Такая сильная, что дыхание перехватывает.

Ребёнок. От неё.

Я стискиваю зубы, смотрю в окно, чтобы врач не видел моё лицо. Мне не нужна жалкая улыбка, которая сейчас ползёт на губы.

— Ещё кое-что, — говорит он осторожно, но я уже чувствую, что это не отменит того, что я сейчас услышал.

— Говори.

— Она принимает антидепрессанты. Их нужно постепенно отменять или заменить на более лёгкие, чтобы не навредить ребёнку. Это важно. Нельзя бросать резко, но и продолжать в том же объёме — тоже риск.

Я киваю. Это уже детали. Это можно решить.

— Я возьму это под контроль, — говорит врач, вставая. Его голос становится увереннее, видимо, решив, что я в порядке.

Но я не отвечаю. Я всё ещё стою у окна, смотрю в отражение.

Какого хрена я так радуюсь?

Я не ожидал этого. Я не знал, что могу так... хотеть чего-то. Хотеть кого-то. Но это... Это мой ребёнок.

Её ребёнок.

Когда врач выходит, я остаюсь один. Комната кажется слишком тихой, но внутри у меня буря. Я чувствую, как мои руки дрожат.

Снежана беременна.

Я закрываю глаза и вижу её. Её лицо. Её хрупкое тело, её глаза, которые смотрят на меня с ненавистью. Но сейчас это уже не важно. В её теле растёт жизнь. Наш ребёнок.

Я не позволю ей что-то сделать. Не позволю ей уйти. Теперь она привязана ко мне больше, чем когда-либо.

Горькая усмешка появляется на моих губах.

— Ну что, птичка? — шепчу я в пустоту. — Теперь тебе придётся жить. Для него. Или для неё.

Впервые за долгое время я чувствую себя победителем.

Мальчик или девочка? С её глазами или моими? Чёрт, даже эта мысль вызывает что-то дикое внутри меня. Её глаза… Синие, глубокие, с этой чертовой колкостью, которая сводит меня с ума. Или, может быть, её улыбка? Редкая, но… когда она появляется — настоящая.

Я не могу перестать думать об этом. О ребёнке. Нашем ребёнке. Я никогда не думал, что это возможно. Что мне вообще придёт в голову такая мысль. Что я буду хотеть кого-то ещё так, как я хочу её.

Но это не просто "кто-то ещё". Это будет часть её. Часть меня. Что-то общее. Что-то наше.

Эти мысли сводят меня с ума. Я почти чувствую, как в груди разрастается тепло. Неудержимое. Как будто мне стало мало власти, денег, силы. Теперь я хочу больше.

Ребёнок. Мой ребёнок.

Я поднимаюсь из кабинета, не давая себе времени на раздумья. Ноги сами ведут меня в её сторону. Я должен ей сказать. Чёрт, я хочу видеть её лицо, когда она узнает.

Я захожу в её комнату. Не стучусь. Никогда не стучусь. Это мой дом. Мои правила.

Она сидит у окна, как обычно. Бледная, хрупкая, но всё равно упрямая. Она смотрит на меня через плечо, её глаза холодные, настороженные. Всегда так смотрит. Как будто я враг, который пришёл разрушить её мир.

Но сейчас мне плевать на это.

— У нас будет ребёнок, — говорю я, и мой голос звучит громче, чем я планировал.

Она замирает. Её пальцы сжимаются на подлокотнике кресла. Пауза. Секунда. И я жду, что она скажет.

— Что?.. — её голос звучит сдавленно. Она смотрит на меня так, будто я только что сказал, что убил её собственными руками.

— Ты беременна, — повторяю я, улыбаясь. Улыбаюсь, потому что это не просто слова. Это правда. Это реальность, которая сводит меня с ума. — У нас будет ребёнок.

Но вместо того чтобы увидеть радость, я вижу ужас. Настоящий, неподдельный ужас. Её лицо меняется, глаза расширяются, как у загнанного зверя.

— Нет, — шепчет она, качая головой.

Я делаю шаг к ней, но она вскакивает, отступает назад, как будто я хочу её ударить.

— Нет! — её голос срывается на крик. — Нет, ты врёшь!

— Снежана… — начинаю я, но её истерика нарастает.

— Я не хочу этого ребёнка! — кричит она, её голос дрожит, глаза блестят от слёз. — Никогда! Я не стану матерью для ребёнка тюремщика!

Эти слова бьют в лицо, как пощёчина. Я замолкаю, тяжело дышу, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

— Что ты сказала? — мой голос падает до опасного шёпота, но она не останавливается.

— Я не хочу этого ребёнка! — снова кричит она, слёзы текут по её щекам, но она даже не пытается их вытереть. — Я не буду рожать, чтобы он жил в тюрьме, как я!

— Это не тюрьма, — рычу я.

— Это тюрьма! — она бросает эти слова в меня, как ножи. — Ты тюремщик, Лютый! Ты сломал меня, ты держишь меня здесь, как пленницу! И теперь ты хочешь, чтобы я родила ребёнка, чтобы он тоже жил в этом аду? Никогда!

Каждое её слово режет меня. Она говорит это с таким отчаянием, что у меня темнеет в глазах.

Я делаю шаг к ней, но она пятится назад. Её лицо — перекошенное, полное ненависти.

— Хватит, — говорю я, срываясь.

— Ты можешь контролировать всё, но не меня! — кричит она. — Не моё тело! Не моего ребёнка!

Я стискиваю кулаки, так сильно, что пальцы врезаются в ладони. В голове вспыхивает мысль: ударь её. Прекрати этот бред. Заставь её замолчать.

Я поднимаю руку, но тут же опускаю её. Чёрт. Я не могу.

Она смотрит на меня, дышит тяжело, как после бега. Её глаза красные от слёз, но в них горит ненависть.

Я просто стою, не зная, что сказать. У меня столько ярости, что кажется, я сейчас взорвусь.

— Ты передумаешь, — выдыхаю я наконец. Голос глухой, полный сдерживаемой злости. — Ты передумаешь.

Она смотрит на меня так, будто готова плюнуть в лицо.

— Никогда, — шепчет она.

Я отворачиваюсь и выхожу из комнаты, хлопнув дверью так, что стёкла в рамах звенят.

Внутри всё горит. Гнев. Злость. И ещё что-то, чего я даже не хочу называть.

Но одно я знаю точно.

Я не позволю ей избавиться от этого ребёнка.

Я выхожу из комнаты, хлопая дверью так, что стены, кажется, задрожали. Мне плевать. Пусть рухнет весь этот грёбаный дом. Всё, что у меня в голове, — её слова.

“Я не хочу этого ребёнка!” “Тюремщик!” “Это тюрьма!”

Эти фразы будто въелись в мой череп. Каждое слово разрывает меня на части, как осколки стекла, которые невозможно вытянуть из-под кожи.

Я иду по коридору, кулаки сжаты так сильно, что костяшки белеют. Грудь сдавливает от злости, от её ненависти. Оттого, что я не могу контролировать её, как контролирую всё вокруг. Она моя. Но с каждым её словом я понимаю, что она делает всё, чтобы остаться недосягаемой.

Не хочешь ребёнка? Не хочешь моего ребёнка? Хочешь, чтобы я ещё и это у тебя вымаливал?!

Я захожу в свой кабинет, но не могу оставаться в этом доме. Воздух кажется густым, будто мне не хватает кислорода. Везде она. Её запах. Её голос. Её крик.

Тюремщик.

Слова эхом звучат в голове.

Я хватаю ключи и выхожу из дома. Машина стоит, как всегда, у входа. Охранник смотрит на меня, но я киваю, показывая, чтобы не трогали меня. Он понимает, что сейчас лучше не задавать вопросов.

Я завожу двигатель, и рев мотора становится единственным звуком, который способен перекрыть всё, что крутится у меня в голове. Машина рвётся вперёд, колёса визжат по асфальту. Я жму на газ, как будто от скорости можно убежать от мыслей.

Но мысли не отстают.

Она передумает. Она передумает, и она вырастит этого ребёнка. Моего ребёнка. Потому что я не позволю ей иначе. Я не позволю ей уничтожить то, что она даже не понимает.

***

Ангар стоит в стороне от трассы, скрытый в густых зарослях деревьев. Я выхожу из машины, мои ботинки глухо стучат по бетонному полу, когда я захожу внутрь.

Вокруг всё, как обычно: охранники, в руках у одного из них автомат, у другого — нож на поясе. Все смотрят на меня, но никто не пытается задерживать взгляд. Никто не здоровается. Они знают, кто я, и знают, что лучше не попадаться мне под горячую руку.

В центре помещения стоит мой партнёр. Егоров.

Он разворачивается, и я встречаю его холодный, пронизывающий взгляд. Он — тот человек, который не показывает эмоций. Лёд. Но этот лёд я могу растопить одним словом, если захочу.

— Ты опоздал, — говорит он, усмехаясь.

Я молча смотрю на него, бросаю взгляд на стоящие неподалёку ящики. Они запечатаны, но я знаю, что внутри.

Оружие. Много оружия. В этот раз — что-то новое. Взрывчатка. Сложные компоненты, которые не отслеживаются. И партию хотят использовать для кого-то крупного.

— Мы уже обсуждали всё, — говорю я, подходя ближе. — Я не собираюсь разжёвывать то, что и так ясно.

Егоров хмыкает, делает шаг ближе.

— Условия изменились, — говорит он, склонив голову. — Новые поставщики хотят больше. Гораздо больше.

Я смотрю на него. Молчу. Его глаза пытаются выцепить в моём лице хоть что-то. Но я держу паузу, чтобы он сам почувствовал давление.

— Ты же понимаешь, — наконец добавляет он. — Если ты не согласишься, то эта партия пойдёт к другому.

Я смеюсь. Холодно. Коротко. Это смех человека, который держит весь мир под своим контролем.

— Егоров, — говорю я, делая шаг вперёд, почти вплотную к нему. Мой голос звучит тихо, но в нём сквозит сталь. — Ты забыл, с кем разговариваешь.

Один из его людей напрягся. Я чувствую это, даже не глядя в его сторону.

— Ты можешь пойти к кому-то другому. Но ты знаешь, что это будет твоей последней сделкой. Потому что, если я узнаю, что ты работаешь за моей спиной, тебя больше не будет.

Егоров молчит, но в его глазах что-то меняется. Он знает, что я не шучу.

— Твои условия — это бред, — продолжаю я. — Ты получишь столько, сколько я скажу. И не больше.

Он сжимает челюсть, но через несколько секунд кивает.

— Как скажешь, — бросает он, отступая.

Я поворачиваюсь к ящикам. Один из моих людей подходит ближе, проверяет их содержимое. Всё идёт, как нужно.