‍​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ​ ​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌‍39

Даже обидно становится, что он настолько быстро раскусывает мою игру. А с другой стороны — почему я должна признаваться?

Наоборот. Ни в коем случае нельзя показать, что он прав.

Мне нужно действовать умнее. Пусть хотя бы засомневается. Запутаю его. Ну… постараюсь запутать. Вдруг повезет?

— Почему вы постоянно меня в чем-то подозреваете? — выпаливаю. — Я у вас всегда виновата. Вот вы опять начинаете…

— Выкаешь опять, блядь, — обрывает раздраженно. — Вы. Вы. Вы. Еще раз мне такое зарядишь — выебу!

Судорожно выдыхаю.

Теперь и слово сказать страшно. Этому негодяю вряд ли получится объяснить, что такое вежливая форма обращения, которая у меня до автоматизма натренирована.

Да, вот даже такую сволочь на «вы» называю.

Ладно. Нужно постараться больше не забываться.

Скот ухмыляется. Довольный собой.

— Я просто в магазин хотела, — бормочу. — Выясняла… детали.

— Ну так давай продолжим оттуда, где ты остановилась, — заявляет Лютый.

А потом он перехватывает мою руку за запястье, укладывает на свой живот. Припечатывает своей ладонью поверх, чтобы даже и не думала убирать.

— Я тут не останавливалась, — лопочу.

— А не надо останавливаться, — хрипло выдает он. — Ты продолжай. Руку мою наглаживала. Теперь здесь поработай. Разомни мышцы.

Вот урод.

Да я не знала, как его загребущую руку от себя отпихнуть. Но объяснять это все, конечно, не стоит.

У него одно на уме.

Поработай…

Я бы поработала. Рожу его наглую расцарапала ногтями, чтобы наконец стереть все это самодовольство с его физиономии.

— А как тут работать? — дергаю плечами. — Я рукой шевельнуть не могу. Так сильно сжал.

— Вперед, — ухмыляется.

Отпускает мою ладонь.

И я сама руку хочу от него убрать.

— Куда? — рявкает так, что у меня сердце заходится.

Со страха возвращаю ладонь обратно. На его живот. Жар мощного тела ощущается даже сквозь ткань.

От напряжения меня передергивает.

Мышцы у Лютого каменные. Неудивительно, что он настолько легко может меня скрутить. В два счета справляется.

— Что застыла? — хрипло интересуется мерзавец. — Помочь? Давай я тебя сам разомну. Покажу, как мне нравится.

Глаза от шока расширяются.

Реакцию не могу побороть.

Тревога переполняет. Нужно что-то делать. И срочно.

Нервно мотаю головой.

Ничего на ум не идет как назло.

— Может потом продолжим? — брякаю, наконец. — Я есть хочу. Ничего же не ела почти целый день. Очень проголодалась. Живот урчит.

— Лучше бы ты по другому проголодалась, — мрачно бросает Лютый.

— Что?

— Ничего. Ешь, давай, — говорит.

И начинает мне в тарелку накладывать. То одно, то другое.

— Ой, нет, это уже много, не нужно столько.

— Да я тебе самое вкусное выбираю, — чеканит. — Как себе самому. Не ценишь ты нихера, Надя.

Угу.

Вот такая бессовестная.

Тогда почему бы меня не отпустить?

Конечно, вслух ничего не говорю. Не понравится ему это мое предложение. Разумнее пока промолчать.

Смотрю на тарелку и не понимаю, как хоть что-то в себя затолкать. Есть мне совсем не хочется.

— Что тебе опять не подходит?

Лютый опять прошивает взглядом насквозь. А я крепче сжимаю приборы.

— Думаю, — роняю, помедлив. — С чего начать.

— Начни с того, чтобы забыть про побег.

— А? — брови вздергиваются сами собой.

Смотрю на него.

— Нихуя тебе здесь не светит, — уверенно заявляет Лютый.

— Да я и не…

Очень стараюсь изобразить на лице нечто вроде «не очень-то и хотелось».

— Ты меня поняла, Надя, — отрезает. — Даже не пытайся.