Глава 15. Тень у ворот

Прошла неделя после нашего неприятного разговора в летнем кафе. За это время я успела встретиться с леди Олдрич, заключить с ней договор на украшение будущего приема в честь приезда племянника и получить солидный аванс. Деньги решали многое, но не все. Как назойливая мушка, на периферии моего сознания постоянно жужжала мысль о Даниэле Уэсте. О его угрозах и том обжигающем, непристойно-притягательном взгляде.

Я старалась не думать об этом, сосредоточившись на работе. Но однажды, возвращаясь с рынка с тяжелой корзиной, заметила нечто странное. На краю нашей земли, там, где старая изгородь смыкалась с лесной опушкой, стоял всадник на вороном коне. Он был слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но силуэт, осанка, манера сидеть в седле — все говорило об одном человеке. Человеке, который бесил меня и притягивал одновременно. Он наблюдал. Не скрываясь, не прячась в чаще, а просто стоял там, как мрачная статуя. Только лошадь под ним прядала ушами и лениво переступала с ноги на ногу. По спине пробежали мурашки, но не от страха. Скорее, от раздражения и холодной настороженности. Что ему надо? Он уже выслеживает меня, как охотник дичь? Ждет, когда я ошибусь в чем-то или когда дети выбегут во двор?

Я нарочно медленно повернулась к дому, демонстративно игнорируя незваного зрителя. Пусть смотрит. Я — красивая, независимая женщина, не делаю ничего дурного, и мне не за что стыдиться и нечего бояться. Раз уж он до сих пор не применил силу, значит, ему нечего мне противопоставить. Хотя, даже несмотря на эти аффирмации, мурашки по спине пробегали.

Вечером, после ужина, я заперла все ставни с особой тщательностью. Дети заметили мою повышенную бдительность.

— Опять про тех бродяг думаете? — спросил Тобиас, помогая мне задвигать тяжелый засов на кухонной двери.

— Да, — соврала я, не глядя на него. — Лучше перебдеть. А ты как думаешь, эта дверь выдержит, если на нее навалится взрослый мужчина?

Он критически осмотрел дубовые доски.

— Если будет бить с разбегу плечом — нет. Петли старые.

— Значит, завтра добавим в список дел укрепление дверей, — констатировала я. — А пока будем держать ухо востро. Ты — главный мужчина в доме, на тебе первая линия обороны.

Он выпрямился, польщенный, и кивнул с серьезным видом. Меня кольнуло. Использовать подростка как элемент обороны было некрасиво, но эффективно. Он чувствовал себя нужным, а я получала еще одну пару бдительных глаз.

На следующее утро я обнаружила на крыльце странный сверток. Аккуратный, в чистой вощеной бумаге, перевязанный шпагатом. Никакой записки к нему не прилагалось. Внутри лежали две стеклянные баночки с мазью, от которой пахло травами и камфорой, и несколько плиток дорогого шоколада. Я стояла на пороге, сжимая сверток в руках, и чувствовала, как по мне ползет холодок. Это была не помощь. Это был выстрел в упор. Кто-то знал о моих проблемах — мазь предназначалась для рук Тобиаса, а шоколад — для детей, которых я вынужденно держала взаперти, лишая простых радостей. Это было все равно, что в открытую заявить: «Я вижу ваши слабости. Я могу их решить, но с вас причитается».

Дети, конечно, обрадовались шоколаду. Я разрешила им его съесть, притворившись, что купила сама в награду за усердие. Но внутри все сжалось в тугой, тревожный комок. Анонимная благотворительность в нашем положении была сродни мине замедленного действия. Я тщательно осмотрела мазь — вроде бы обычная, без подозрительных вкраплений и запахов. Но рисковать не стала, спрятала ее в самый дальний ящик. Лучше уж наша обычная, купленная у Форбса.

С этого дня странные подарки стали появляться с пугающей регулярностью. То на заборе висела связка дорогих фруктов. То в сарае, куда я зашла за лопатой, обнаружилась коробка с новыми игрушками для Оскара и Лилли. А однажды утром я нашла на скамейке у колодца несколько пар теплых детских перчаток. Все это было очень кстати, несмотря на лето, ведь осень все равно неминуемо наступит, но как же это бесило.

Даже не так. Я была в ярости. Потому что Даниэль Уэст не просто наблюдал. Он вторгался в нашу жизнь. Медленно, но верно, как крыса, прогрызающая лаз в подполе, нагло пользуясь нашей уязвимостью. Каждый такой подарок был уколом для моей гордости и напоминанием: он здесь, он все видит, и он считает, что может купить расположение детей или, того хуже, мою благосклонность.

— Опять? — хмуро спросил Тобиас, когда я принесла в дом очередную находку — коробку с карандашами и хорошей бумагой. — Кто это оставляет?

— Добрый дух, видимо, — отрезала я, швырнув коробку на стол. — Или дурак с деньгами, которые некуда девать. Не важно. Бери, если нужно. Но помни — бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

— Может, это мистер Гринвуд? — предположила Лилли, с благоговением трогая гладкую бумагу.

— Гринвуд не стал бы прятаться. Он пришел бы и похвастался своим благородством при всех. Нет, это кто-то другой.

Я не стала называть имени. Дети и так жили в осаде из-за моих выдуманных бродяг. Знание, что за нами следит настоящий, живой и очень опасный человек, могло их напугать еще больше. Особенно Оскара с его богатым воображением.

Напряжение росло. Каждый шорох за окном, каждый скрип ворот заставлял меня вздрагивать и хвататься за первый попавшийся под руку тяжелый предмет — кочергу, подсвечник, чугунную сковороду. Я почти не спала, прислушиваясь к ночным звукам. Дети, чувствуя мою нервозность, стали тише и серьезнее. Даже Оскар перестал болтать с феями вслух.

А Уэст продолжал свою игру. Теперь я видела его регулярно. То он проезжал по дальнему полю на закате. То его силуэт виднелся на опушке леса на рассвете. Он не пытался приблизиться, не делал резких движений. Но его присутствие давило.

И самое противное — я ловила себя на том, что в редкие моменты, когда напряжение и злость отступали, я рассматривала его. Даже на расстоянии в нем чувствовались сила, грация и уверенность. Это раздражало и притягивало одновременно. Я ненавидела эту слабость в себе. Вероника Гордеева не должна была обращать внимание на какого-то провинциального аристократа с манией величия. Но Лора Хейвен, вернее, память ее тела, невольно откликалась на то, как солнечный свет играет на его широких плечах, как легко он управляет мощным животным. Черт возьми!

Кроме того, одинокого всадника со временем стали замечать и дети. Я и тут наврала им, что это кто-то из города присматривает себе землю по соседству для приобретения. Но, видимо, его смущает наша развалюха, и он подумывает, как бы избавиться от нежелательного соседства, а может, даже приценивается, чтобы выкупить Хейвенхолл и снести его.

Ситуация требовала действия. Пассивное ожидание и нарастающая паранойя могли нас погубить. Нужно было либо укрепить оборону до состояния крепости, либо… найти способ нейтрализовать угрозу. Прямая конфронтация была бесполезна — он явно богаче, влиятельнее и, естественно, лучше меня знает местные законы. Оставалось одно — работать еще упорнее. Заработать столько, чтобы нанять охрану, или, в идеале, чтобы он сам потерял к нам интерес, убедившись в нашей полной неприступности и самостоятельности.

Я удвоила усилия. Заключила еще два небольших контракта — на оформление витрины для аптекаря Форбса и на организацию скромного семейного праздника для булочника. Дети трудились рядом со мной, мы плели гирлянды, красили флаги, мастерили украшения из всего, что попадалось под руку. Мы стали похожи на муравьев, отчаянно строящих свой муравейник перед наступлением зимы.

И вот однажды, когда мы с Оскаром и Лилли прямо во дворе красили маленьких садовых гномов, слепленных мной из глины, купленной у горшечника, для сада леди Олдрич, я снова увидела его. Он стоял там же, на границе нашего поля и леса. Я так разозлилась, что решила поговорить с ним, вот только кочергу захвачу для уверенности. Лилли, испугавшись, зашла в дом следом за мной, а когда я вышла, Уэст не сдвинулся ни на сантиметр со своего поста. Но на этот раз он был не один. Рядом с ним, свесив ноги, на пне сидел Оскар. Мое сердце провалилось в пятки.

Я не помнила, как помчалась через двор. Голос у меня сорвался, и я только хрипло крикнула:

— Оскар! Немедленно домой!

Мальчик обернулся, его лицо выражало неподдельное удивление. Он что-то сказал Уэсту, потом спрыгнул с пня и неспешно пошел ко мне. Уэст не двигался, его лицо было скрыто тенью от шляпы.

Я схватила Оскара за руку, едва он подошел вплотную.

— Ты что делаешь?! Я же запретила выходить за забор!

— Но он не бродяга, — удивленно сказал Оскар. — Он хороший дяденька, и у него лошадь красивая. Он сказал, что знал мою маму.

В ушах зазвенело. Я посмотрела через голову Оскара на того, кто сидел на лошади. Он медленно снял шляпу. Его взгляд встретился с моим. И в этот раз в нем не было ни злобы, ни презрения. Было что-то сложное, тяжелое, почти недоуменное. Он кивнул мне в знак приветствия, а потом развернул лошадь и уехал в лес.

Я буквально втолкнула Оскара в дом, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться.

— Он сказал, что привез тебе лекарство, — тихо проговорил Оскар, глядя на мои перекошенное страхом лицо. — Для того, чтобы мы поправились, если вдруг заболеем. Сказал, чтобы ты не волновалась, оно настоящее.

Я закрыла глаза. Теперь он не только подкидывает подачки, но еще и вербует моих же детей. Использует их доверчивость, и тягу к доброте. Хитро. Подло. Эффективно.

— Слушай меня, Оскар, — сказала я, присев перед ним. Голос дрожал, и я с трудом его контролировала. — Этот человек… он может быть опасен. Он хочет забрать вас у меня. Навсегда. И чтобы этого добиться, он готов на многое. Даже на доброту. Ты понял? Никогда, слышишь, никогда больше не подходи к нему. Даже если он будет звать, манить, обещать что-то. Он — враг.

Оскар смотрел на меня большими, испуганными глазами и кивал. В его детском мире только что рухнула простая логика: добрый дядя с лошадкой оказался плохим.

Весь день я провела в лихорадочной деятельности, пытаясь заглушить панику. Проверила место, где Уэст встретился с Оскаром. Там действительно лежала аккуратная коробочка с импортными микстурами от кашля. Я чуть не разбила ее о камень, но вовремя остановилась. Лекарства были качественными, дорогими. Таких в аптеке Форбса не было. Да и я в этом чужом мире пока не могла просто купить дорогое жаропонижающее. Я сжала коробку в руке. Принять эту помощь означало капитуляцию. Выбросить — подвергнуть риску здоровье детей.

В конце концов, я с грохотом поставила коробку в буфет. Приму решение завтра. А сейчас нужно было думать, как жить дальше. Осада перешла в новую фазу. Враг начал применять психологическое оружие. И моя оборона была к этому не готова.

***

Даниэль Уэст отъехал от поместья Хейвенов на безопасное расстояние, прежде чем позволить себе расслабить плечи. Внутри все кипело от ярости, направленной прежде всего на самого себя. Какой же он был ослепленный, самоуверенный дурак!

Идея действовать через Лору казалась ему такой ясной, такой логичной. Кассиан, этот подонок, умел вилять и лгать. Попытка найти его в столице обернулась пустой тратой времени и унизительными намеками со стороны герцогини Шеймсверн, в салоне которой тот теперь вертелся. Кассиан передал, что «обсудить вопросы опеки» можно за определенную, постоянно растущую сумму. Он намеренно использовал бытовую нужду своих детей как козырь, как гарантию постоянного дохода. Даниэль понял это сразу. Иметь дело с ним — все равно что черпать воду решетом. Поэтому пришлось доверить управление делами старому другу, Джеймсу Корморанту, с которым они когда-то вместе служили в королевских войсках, и которому Даниэль доверял, как самому себе. А потом собраться и уехать в эту глушь.

Потому что Лора… В его представлении нынешняя женушка Кассиана была жалкой, алчной тварью, готовой на все ради денег и положения. Он видел ее однажды, вскоре после свадьбы с Кассианом, — бледную, глуповато-высокомерную, но с показной покорностью мужу в повадках. Идеальная марионетка. Угрозы, давление, возможно, небольшая сумма — и она подпишет любые бумаги, лишь бы от нее отстали.

Но та женщина, которая дала ему отпор в уличном кафе… Это была не Лора Хейвен. Вернее, оболочка осталась той же, но внутри обнаружился совсем другой человек. Умный, сильный, и абсолютно бесстрашный. Его угрозы разбились о ее презрение, как волны о скалу. Это выбило его из колеи. Он привык, что его либо боятся, либо заискивают перед ним. А она… она смотрела на него как на назойливое насекомое.

Любопытство, противное и непреодолимое, заставило его отложить немедленные правовые действия. Он решил понаблюдать. И то, что он увидел, не укладывалось ни в какие рамки.

Даниэль ожидал увидеть запустение, глупость и разнузданность, возможно, жестокость по отношению к детям. Но вместо этого он увидел, как эта женщина, в дешевом, перешитом платье, с руками в мозолях, таскает воду, чинит забор, торгуется на рынке за каждый медяк, непостижимым образом сохраняя утонченность, гордость и… привлекательность. Он гнал от себя эти чувства, но ее раскрасневшееся лицо, обрамленное растрепавшимися каштановыми локонами, с гневно горящими глазами вызывали почти непреодолимое желание прикоснуться, прижать к себе или даже впиться поцелуем в эти припухшие от постоянного закусывания губы. А еще дети, прежде похожие на затравленных зверьков, теперь бегали по двору, что-то кричали и смеялись. Он видел, как Лора учила девочку читать, сидя на крыльце, как перевязывала Тобиасу натертые ладони — грубо, без сюсюканья, но тщательно.

А сегодня… сегодня он увидел их всех вместе. Они что-то красили, что-то строили. Она что-то говорила, мальчик-подросток спорил, девочка смеялась, а младший что-то лепетал, указывая на небо. И на ее лице… Боже всемогущий, на лице Лоры Хейвен была улыбка. Не расчетливая, не притворная. Простая, чуть усталая улыбка человека, который занят делом и окружен… семьей.

В этот миг что-то в нем дрогнуло и дало трещину. Ненависть и уверенность в ее виновности смешались со смутным, невероятным подозрением: а что, если он ошибался? Что, если она такая же жертва Кассиана, как и Элеонора? Только куда сильнее и сумевшая выжить.

И тогда он поддался порыву. Глупому, детскому. Он позвал Оскара, который остался на минутку один. Оскара, который никогда его не видел, потому что был слишком мал, когда Элеонора вышла за подонка Хейвена. Даниэль хотел просто спросить, все ли у них хорошо, не обижает ли их мачеха, а мальчик посмотрел на него доверчивыми глазами и сказал: «Лора хорошая. Она делает нам праздники».

И потом прибежала она. Дикая, разгневанная, прекрасная в своем гневе. Схватила ребенка, как волчица щенка, и бросила ему вызов всем своим видом. И в этот миг Даниэль с особой остротой почувствовал не ярость, а нечто иное. Нечто горячее, опасное и совершенно неуместное. Влечение. Острое, физическое, противоречащее всем приличиям и происходящему.

Это было так невыносимо, что он дал шпоры коню, умчавшись прочь, будто спасался от самого себя.

Теперь, в тишине своей комнаты в гостинице «Королевский дуб», он смотрел в потолок. План рушился. Лора Хейвен не была слабым звеном. Она была крепостью. И осада этой крепости велась им явно неумело. Угрозы не работали. Запугивание провалилось. Оставалось… наблюдение. И помощь детям. Тайная, анонимная. Чтобы как-то облегчить их теперешнюю невыносимую жизнь, пока он сам разбирается в этом хаосе чувств и ищет новый путь.

Даниэль с отвращением признавал: ему было притягательно интересно. Интересно, на что еще способна эта женщина. Как она будет выкручиваться. Сможет ли выстоять. Это был опасный, глупый интерес, граничащий с одержимостью. Но остановиться он уже не мог.

Завтра он пошлет в поместье еще что-нибудь. Не только лекарства. Книги, может быть. Для мальчика, у которого, если верить городским сплетням, были проблемы особого рода, связанные с воображением. И продолжит наблюдать. Теперь уже не только как искатель справдливости, но и как… участник. А может, пленник ситуации, которую сам и создал.

Он потянулся к графину с бренди, налил полный бокал и выпил залпом. Горький вкус не смог заглушить другого — вкуса поражения и странного, тревожного предвкушения.