Глава 19. Разговор в кабинете

Кабинет встретил нас все тем же запахом парфюма Кассиана, который не выветрился даже после месяцев проветривания. Я села в кресло хозяйки поместья — насколько вообще можно быть хозяйкой того, что тебе не принадлежит. Он устроился напротив, за своим столом, и снова оглядел меня с ног до головы. Теперь, когда мы остались одни, его лицо потеряло остатки притворного добродушия.

— Значит, зарабатываешь, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Кто бы мог подумать. А я-то считал тебя пустоголовой куклой.

— Ты вообще много чего считал. И ошибался. Давай, наконец, перейдем к делу.

Он усмехнулся, покрутил в пальцах перо, которое валялось на столе.

— Дела, дела... У тебя теперь, я вижу, только дела на уме. А ведь когда-то ты была другой. Нежной, покладистой...

— Когда-то я была дурой, — отрезала я. — Да и ты, похоже, не слишком-то это ценил. И, если сейчас приехал, чтобы вспоминать былые времена, зря потратил время и деньги на дорогу.

Кассиан посмотрел на меня с любопытством. Как на насекомое, которое вдруг заговорило.

— Ладно. — Он отбросил перо. — Поговорим о деле.

И он начал рассказывать. Про столицу, про герцогиню Шеймсверн, про то, как его принимают в лучших домах, какие у него теперь перспективы. Я слушала вполуха и думала: господи, до чего же жалко это звучит. Мужик тридцати с лишним лет, который гордится тем, что стал игрушкой при богатой женщине. В моем мире таких называли по-разному, но редко — уважительно.

— ...и теперь я вхож в круг самых влиятельных людей, — вещал он. — Герцогиня представляет меня всем, она говорит, что я ее советник, но сама понимаешь...

— Понимаю, — перебила я. — Ты ее любовник. И сам по себе ничего не значишь.

Он дернулся, будто я ударила его.

— Ты стала грубой.

— Я стала честной. И мне не интересны твои нынешние регалии. Переходи к делу.

— Что ж, изволь, — брезгливо бросил он. — Моя Ванесса ко мне очень привязана, но ее весьма печалит, что я до сих пор связан обязательствами с такой никчемной женщиной, которая, к тому же, пятнает мою репутацию… — «Кто бы говорил» — фыркнула я, но Кассиан предпочел этого не заметить и продолжил: — Так вот, она требует, чтобы я привел в порядок свои дела. Развелся с порочащей меня женщиной и привез детей в столицу. Она хочет взглянуть на них самолично. Если они ей понравятся, она даже разрешит им пожить в ее втором особняке.

Я поймала себя на том, что застыла с напряженными во всем теле мышцами. И постаралась незаметно расслабиться. Это вот так он, значит, видит будущее для Тобиаса, Лилли и Оскара — разрешение с барского плеча пожить в каком-то поместье своей любовницы? Без значимых взрослых, учебы, и собственного дома?

А Кассиан, тем временем, закончил перечислять все «радужные перспективы» для детей и вернулся к насущному:

— Но к делу, дорогая женушка. Поскольку теперь ты стала такой грубой и якшаешься с этим подлецом Уэстом, мне даже не жаль будет с тобой развестись. А тебе всего-то нужно подписать эти бумажки, и дело обойдется без суда и публичного скандала.

— Давай бумаги, — спокойно кивнула я.

Он помолчал, уставившись на меня, как на умалишенную, но потом все же полез во внутренний карман сюртука и достал свернутые трубочкой листы. Бросил их на стол передо мной.

— Вот, здесь надо подписать.

Я развернула документы. Развод. Обвинение в супружеской неверности. С Даниэлем Уэстом, между прочим. Видимо, Кассиан нанял кого-то в Уэстбридже для слежки. То ли за мной, то ли за Даниэлем. Я усмехнулась.

— Забавно. Ты обвиняешь меня в измене, а сам приезжаешь от любовницы. Не боишься, что суд спросит, где ты пропадал последние месяцы?

— О, не беспокойся обо мне! К Ванессе на вист регулярно захаживают самые видные судьи и прокуроры.

Я взяла перо, макнула в чернильницу и поставила подпись. Четко, разборчиво, с удовольствием.

— Лучший подарок за все время, — сказала я, отодвигая бумаги.

Он смотрел на меня с недоумением. Видимо, ожидал слез, истерики, торгов.

— Ты... ты рада?

— Еще бы! Свобода, Кассиан. Это дорогого стоит. Особенно, свобода от такого как ты.

Он покачал головой, будто не веря своим глазам.

— А я-то думал, ты изменилась, поумнела. Впрочем, мне же проще.

Он собрал подписанные листы, убрал в карман и посмотрел на меня уже по-деловому.

— Что ж, с этим покончено. Теперь собирай детей.

Я моргнула.

— Что?

— Ты оглохла? Детей собери. Вещи, игрушки, все такое. Я заберу их с собой.

— Ночью? Куда?!

— В столицу. Пока поживут в гостинице под присмотром поверенного, а если сумеют понравиться графине, переедут в апартаменты пошикарнее.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он серьезно? Он правда думает, что я вот так просто отдам ему детей?

— Нет, — сказала я.

Он не понял.

— Что ты сказала?

— Ты слышал. Я не отдам тебе детей. Собирай свои вещи и катись обратно к своей герцогине.

Он уставился на меня так, будто у меня выросли рога.

— Ты... ты вообще понимаешь, что говоришь? После развода они мои. По закону. Ты не имеешь на них никаких прав. Никаких. Я могу забрать их прямо сейчас, и ты ничего не сделаешь.

— Попробуй.

Он вскочил, опрокинув кресло.

— Ты с ума сошла! Зачем тебе эти выродки? Они же даже не твои! Ты сама их ненавидела, сколько я тебя помню.

— Я передумала.

— Ты не можешь передумать! — Он навис надо мной, сжимая кулаки. — Это мои дети! Я их отец! А ты им никто! Слышишь?

— Отец, который бросил их подыхать с голоду? — спросила я спокойно. — Который не вспоминал о них месяцами? Который притащил им в подарок малышовую погремушку для пятилетки и солдатиков для подростка?

Он покраснел.

— Это не твое дело!

— Мое. Я их кормила, лечила, учила. Я вытаскивала эту развалюху, пока ты развлекался в столице. И теперь ты приезжаешь и говоришь — собирай вещи? Пошел ты, Кассиан!

Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое. Не просто злость — бешенство, смешанное с непониманием. Он не привык, чтобы ему отказывали. Особенно женщины.

— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Я вызову стражу. Я скажу, что ты украла детей, что ты их удерживаешь силой. Тебя упекут в тюрьму, или в психушку, или...

— Давай, — перебила я. — Зови. Только учти: стража увидит сытых, здоровых детей, которые на вопрос, хотят ли они ехать с тобой, скажут все, что думают. А еще они увидят подлатанный дом, еду в кладовке и женщину, которая работает, чтобы содержать семью. И сравнят с тобой, который приперся после полугодового отсутствия с погремушками и требованием отдать детей. Думаешь, это произведет хорошее впечатление?

Он молчал, переваривая. Я видела, как в его голове крутятся шестеренки, как он ищет аргумент, лазейку, способ надавить.

— Я найму адвоката, — наконец выдавил он. — Лучшего. Ты — падшая женщина. В глазах света ты все равно что мертва. Я докажу, что ты...

— Докажешь что? Что я заботилась о них, пока тебя не было? Что я не дала им умереть с голоду? Это преступление?

Он шагнул ко мне в порыве ярости, но вдруг схватил за талию так больно, что наверняка останутся синяки.

— А ч-черт! Не знаю почему, но такая ты пробуждаешь во мне… желание.

Не успела я выйти из ступора от ошарашенного потрясения, как он впился губами в мою шею, измусолив ее от мочки уха до ключицы, и сжав ладонью грудь через ткань платья.

— Ты же все равно их отдашь, а пока, давай-ка напоследок доставим друг другу...

Я не дала ему договорить. Ударила — наотмашь, со всей силы. Голова у него мотнулась, он выпустил меня и отступил, прижимая ладонь к щеке.

— Еще раз тронешь — получишь в более чувствительное место, — пообещала я. — И не надейся, что я буду молчать!

Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Но ненадолго. Злость быстро вернулась.

— Ты психопатка, — выдохнул он. — Ты больная. Я вызову врачей, они осмотрят тебя и...

— И что увидят? Женщину, которая защищает себя и детей от того, кто их бросил? Давай, вызывай. Посмотрим, что скажут твоей герцогине, когда по городу поползут слухи, что ее любовник — тот, кто бросает детей и дерется с женщинами.

Он замер. Я видела, как он просчитывает варианты, и все они упирались в одно — скандал. Герцогиня Шеймсверн скандалов не любила.

— Ты еще сама приползешь, — прошипел он. — Без денег, без связей, с чужими детьми на шее. Ты сдохнешь в этой дыре, и никто не придет тебя хоронить.

— Возможно, — согласилась я. — Но дети будут со мной. А теперь убирайся.

Он стоял, сжимая кулаки, и я видела, как в нем борется желание ударить и страх последствий. Но наконец он усмехнулся, криво, плотоядно, хотя это выглядело глупо с красным следом от моей пощечины и некрасиво растрепавшимися прядями, выпавшими из напомаженной прически.

— Я в своем праве, — сказал он. — Ни один пристав не станет слушать бабу и смотреть на хозяйство, если ему приказывает отец семейства, который единственный имеет право на щенков. Собирай детей. Живо.

— Ты глухой? Я сказала — нет.

Он снова шагнул ко мне, хотя на сей раз осторожно, стараясь все-таки сохранять безопасную дистанцию. Я выпрямилась, скрестив руки на груди. «Только попробуй подойти, теперь я готова ко всему.»

— Ты не понимаешь, — прошипел он. — Герцогиня не примет меня с этим хвостом. Но и бросить их здесь — значит упустить единственный шанс получить кругленькую сумму. А мне нужно заботиться о своем реноме. Нужно покупать достойные подарки для моей Ванессы, а угодить ей нелегко. Они мне нужны, и я не отступлюсь!

— А мне плевать, что тебе нужно!

— Ты... — Он заскрежетал зубами. — Ты потаскушка, которая не имеет никаких прав в этом доме. Я просто выставлю тебя за порог. Останешься одна, со своим драгоценным Уэстом, делай что хочешь. Но дети мои.

— Попробуй.

— Ах ты!..

Он замахнулся.

Я даже не успела испугаться — сработал рефлекс, наработанный годами общения с самыми разными людьми в Москве. Когда на тебя замахиваются, надо либо уклоняться, либо бить первой. Но уклоняться было некуда.

Дверь с грохотом распахнулась.

Тобиас влетел в кабинет, как маленький ураган. За ним — Лилли и Оскар. Они встали передо мной стеной. Тобиас — бледный, с трясущимися губами, но с таким выражением лица, что я вдруг поняла: этот мальчик готов на все.

— Не трогай ее! — крикнул он. Голос сорвался, но прозвучало это так, что Кассиан замер, так и не опустив руку.